Кэролайн Кепнес – Ты (страница 16)
– Полощи.
Он полощет рот, как на приеме у зубного. Я даю ему еще один шанс – еще один шанс превратиться из ничтожества в человека. Потому что до меня парню никто такого шанса не давал. Воспитывали его ужасно: мать никогда не говорила «нет», отец никогда не наказывал, многочисленные няньки молчаливо сносили все капризы. Он сам рассказал мне это на вторую ночь здесь после того, как провалил тест по «Радуге тяготения». Признался, что все учебные работы в Йеле покупал за деньги. Заявил, что просмотрел первые пять страниц книги, очень впечатлился и дальше просто не смог читать. Видите ли, он слишком впечатлительный и чувствительный и способен принимать литературу только малыми дозами. Но если он такой, мать его, восприимчивый, что ж так долго прочищает свои долбаные рецепторы?!
– Пей, – командую я.
Он зажимает нос и делает глоток. Я сдерживаюсь из последних сил. Этот бездельник в детстве никогда не знал ремня и не сидел запертым в своей комнате (или в подвале), в колледже впаривал учителям заказные работы и теперь пытается впаривать пафосным идиотам свое элитное пойло. Я – первый, кому удалось прижать засранца к ногтю и заставить отвечать за свои поступки. Надо сказать, ответственность ему к лицу. Появились морщинки, исчезло гламурно-педоватое выражение. Правда, работы пока полно: он все еще скрещивает ноги, как Вуди Аллен, и сдувает волосы со лба. Но я сделаю из него мужчину.
– Где «Домашняя содовая»?
– Да какая разница?! Мы продаем стиль жизни. Настроение. Здоровье и богатство.
– Разница должна быть. Любой идиот отличит колу от пепси.
– Не сравнивай.
– Где «Домашняя содовая»?
– Откуда мне знать: может, ты врешь и ее вообще здесь нет.
– Я никогда не вру.
– Ты ведь не убьешь меня?
– Где «Домашняя содовая»?
– Конечно, не убьешь, ты слишком умен.
Я ничего не отвечаю, потому что знаю силу молчания – испытал на собственной шкуре. Ни одни слова отца не помнятся мне так ярко, как его безмолвие.
Бенджи тоже проникся: руки у него затряслись. Когда он берет первую банку и подносит к губам, бо́льшая часть содержимого проливается на подбородок и дорогущую рубашку. Я просматриваю почту и поверить не могу, сколько людей скучают по этому придурку, любят его. Он гостит у меня всего три дня, а парня уже завалили письмами. Пока он кусает булку и собирается с мыслями, я проверяю твой телефон. Невероятно! Ты еще никому ничего не написала про наше свидание. Наверное, забавляешься со своей подушкой или спишь.
Бенджи берет вторую банку, глотает, полощет рот, сплевывает.
– Точно не здесь, – говорит он и смотрит на меня, явно надеясь на подсказку. Молчу – идеальная тактика с богатенькими избалованными засранцами. Я, когда сидел в клетке, вел себя гораздо лучше: не ныл, не жаловался и не трясся, как последнее ссыкло.
Берет третью банку и говорит:
– Чин-чин!
Я готов придушить его голыми руками. Он не итальянец. Какого черта сует мне в нос свой «чин-чин»? Бенджи делает глоток, облизывает губы, трет подбородок и принимается ходить по клетке.
– Ну?
– Тут не идеальные условия для дегустации.
– Жизнь вообще неидеальна. Для большинства людей.
– Воздух слишком влажный и застоявшийся.
– Где «Домашняя содовая»? В первом, втором или третьем?
Он вцепляется в решетку, трясет головой и плачет. Опять. Я проверяю папку «Отправленные» в твоей почте. Уже девять, ты проснулась и успела тиснуть своему сокурснику сообщение, что тебе понравился его рассказ.
– Бенджи, ну?
Он поднимает голову, делает шаг назад, словно боясь упасть от переизбытка чувств, вытирает глаза, складывает руки на груди и выплевывает:
– Здесь ее нет!
– Это окончательный ответ?
Он вцепляется в свои белокурые лохмы (заметно потемневшие от пота) и умоляет:
– Подожди!
– Отвечай.
– На вкус везде дерьмо – обычное отстойное химическое дерьмо по девяносто девять центов бутылка. Ты обрек меня на провал. Так нечестно.
– Это окончательный ответ?
– Да.
– Прости, Бенджи, – говорю я, и его нижняя губа начинает трястись. – Ты ошибся. Во всех трех банках «Домашняя содовая».
Тебе приходит письмо от сокурсника:
«Спасибо, Бек. Сейчас читаю тебя. Очень здорово. Это лучшая твоя вещь».
Бенджи стонет:
– Нет!
Что за самоуверенный урод? «Читаю тебя». Вот козел!.. Ну давай же, напиши Чане или Линн. У тебя вчера было лучшее свидание в жизни, а ты треплешься об учебе…
– Джо, такого не может быть.
– Может, – говорю я и в его лице даю отповедь всем зарвавшимся богатеньким врунам с университетскими дипломами. – Это контроль качества. Разбирайся ты хоть немного в бизнесе, знал бы, что без него никуда.
Бенджи садится, скрещивает ноги, и мне даже немного жалко беднягу. Его бросили в мир, как слепого котенка, не подготовив к взрослой жизни. И вот теперь он барахтается из последних сил – в забрызганной кровью рубашке, с желудком, полным содовой и коровьего молока, с поблекшей шевелюрой и в полной растерянности.
– И что теперь? – бормочет Бенджи.
Я молчу. Ответа он не заслуживает: тест провален. Щелкаю выключателем и иду наверх. Умоляет оставить свет – мечтает дочитать Кинга. Ты строчишь письма своему сокурснику. Нет чтобы мне написать… Поворачиваюсь и включаю гребаный свет. Пусть хоть раз в жизни дочитает книгу до конца.
11
Пару лет назад в магазине вместе со мной работала одна девица. Звали ее Сари, что само по себе страшно раздражало. Настоящее имя, данное родителями, – Сара – ее не устраивало; она, видите ли, хотела чувствовать себя особенной. Так вот, это была не напарница, а ночной кошмар. Вела себя так, словно, приходя на работу, делала нам неслыханное одолжение. Впаривала книги Мег Вулитцер всем покупателям без разбору, даже старым китайцам. Сдачу не клала на прилавок, а нехотя потряхивала ею в кулаке, так, что покупателям приходилось за ней тянуться. Люди ее ненавидели. Брала всегда экстрагорячий латте и минимум три раза в неделю ходила ругаться в «Старбакс» из-за того, что после десятиминутной пробежки по холоду ее кофе не обжигает. Носила дреды, хотя была белой. Всегда держала на прилавке какую-нибудь очередную остроактуальную муть, написанную женщиной, представителем меньшинств или угнетенных народов, чтобы все были в курсе ее общественной позиции. Читала «Нью-йоркер» и во время уборки в 98,9 процента случаев принималась пересказывать мне их статьи. Никогда не смывала свое ссанье, оправдываясь тем, что родители учили ее экономить, и в туалете у нас вечно воняло спаржей, которую она, как идейная вегетарианка, поглощала тоннами. Носила очки, встречалась с парнем из медицинского университета и за прилавком вечно заворачивалась в бесформенный шерстяной кардиган, при одном виде которого покупателям хотелось сбежать из магазина, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не досаждать бедняжке.
Когда я ее увольнял, оставил записку, что последняя зарплата в туалете, и конверт положил прямо на крышку унитаза, пропахшего ее спаржевой мочой. Больше она сюда не возвращалась. Сейчас работает в некоммерческой организации. Вышла замуж за своего доктора – видать, тот еще засранец, раз терпит такую, как она. В жизни не встречал более противной бабы, чем Сари Уортингтон.
Но, надо сказать, я завидовал этой сучке – ее спокойствию и невозмутимости. Ничем ее было не пронять. Когда мы добыли издание с автографом Джеймса Джойса, она лишь пожала плечами. На ее фоне я сам себе казался истеричкой. Ненавидел себя за то, что приходил в трепет от запаха старых чернил на форзаце. И теперь я с трудом сдерживаю эмоции, сидя с тобой в одном такси. Когда ты пригласила меня на вечеринку, я ушам своим не поверил. Вроде еще рано знакомиться с друзьями, но ты настояла. Тем более что не просто с друзьями, а с Пич Сэлинджер в ее доме.
– Сэлинджер? – переспросил я тогда, как полное ничтожество.
– Да, – бросила ты равнодушно, – они родственники.
Сари и глазом не повела бы, а я с ума схожу от волнения. Всего лишь второе свидание, а ты уже ведешь меня в дом родственников Д. Д. Сэлинджера знакомиться с друзьями! Когда я позвонил тебе и пригласил в планетарий, чтобы всласть пообжиматься там на заднем ряду, ты ответила: «Я иду на вечеринку. Хочешь со мной?»
Конечно, я согласился. С тобой – хоть на край света. Но чем ближе мы подъезжаем, тем больше меня трясет. Я боюсь не понравиться твоим друзьям. И, что в сто раз хуже, ты боишься того же самого. Я чувствую твой страх, Бек. Ты вся на нервах. А когда я в таком состоянии, я плохо себя контролирую.
– Он – ее дядя?
– Там его никто так не называет, – огрызаешься ты.
Когда дергаешься, ты тоже не подарок.
– Так кто же он ей?
– Они родственники, какие – мы не спрашиваем. Зачем лезть в чужую жизнь?
Я делаю глубокий вдох и вспоминаю, как ты отрекомендовала меня сегодня в письме Пич. Написала, что я «особенный, яркий».
А если я все испорчу?.. Решимость убывает с каждым поворотом. Мы едем по Нью-Йорку Вуди Аллена, району, где я всегда мечтал жить. Я продаю Сэлинджера, а ты вхожа в его семью. И ты, совершенно не стесняясь, красишься при мне в такси. Мажешь глаза какой-то черной хренью еще с 14-й улицы. А я готовлюсь к бою: не хочется ударить в грязь лицом перед снобами из Лиги плюща. Ты срываешься на водителя:
– Я же сказала: Верхний Вест-Сайд, а не Ист-Сайд!
Ты при полном параде, даже сумочку «Прада» прихватила, и у меня такое чувство, что мы незнакомы.