Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 72)

Он делает шаг вперед, я сжимаю кулак, отражение становится отчетливее, и мы ведь в Бейнбридже — может, просто зашел сосед, обеспокоенный шумом… И все же Бейнбридж находится в Америке, а Америка жестока, и если б сосед зашел меня проведать, он бы меня окликнул.

Я прищуриваюсь, как Суриката, вглядываюсь в его образ. Вижу бейсболку и узкие покатые плечи. Он низкого роста. Совсем как Гномус. Я поворачиваюсь и вижу Гномуса, однако он зашел не для того, чтобы меня проведать. Он вооружен, а я безоружен и медлителен (лекарства — зло), и его удар стремителен. Бам!

Герой повержен, Мэри Кей, положительный герой.

44

Говорят, обвинять жертву — последнее дело, но все-таки иногда жертва того заслуживает. Я принял проклятую таблетку натощак и не запер дверь, как житель Бейнбриджа в четвертом поколении, который не считает нужным запирать дверь, ведь тут всегда было безопасно, — и знаешь что? Поделом мне. Я заслужил, чтобы меня скрутил бейнбриджский сумасшедший в шестом поколении, помешанный на кроссфите.

Гномус ни при чем. Я сам виноват.

Чувствую запах средства для чистки стекол «Виндекс». Отбеливателя «Хлорокс». В общем, всего, что заканчивается на «кс». И я не могу его пнуть, ноги связаны в районе лодыжек, и у меня рана в голове, а карате я не владею.

Он надел мне на голову мешок. Ничего не вижу. Во рту носок — судя по всему, грязный, — и я едва могу пошевелить языком, но все не может кончиться вот так. Гномус меня не убьет.

А может, и убьет, потому что он приближается…

— Ты просто не мог удержаться, да? — Я сдавленно мычу, и он плюет в мешок на моей голове. — Ты пролез в библиотеку. Пролез в нашу жизнь. А когда этот вечно ноющий кусок дерьма наконец сдох, ты ухитрился пролезть к ней домой.

Я оказался прав. Дело в тебе. Я пытаюсь выдавить из себя слова, но чертов носок не позволяет, а он поднялся на ноги. Пинок, еще пинок, и еще один.

— А хуже всего то, что я ведь знал, — говорит Гномус. — Я знал: от тебя ничего хорошего не жди. — Как и от тебя, засранец. — Ты переезжаешь сюда, и теперь вокруг только и разговоров о Джо. Он волонтер. Он много читает. А я все думал, что там за рохля? И все же она никак не унималась… Что ж, я решил, не лишним будет встретиться и посмотреть, каков из себя Джо. И вот я вижу тебя, мягкотелого неудачника. Без работы. Без семьи. И подумал: этот жалкий недотепа угрозы не представляет. Я предложил тебе заняться кроссфитом, звал выпить пива, хотя все вокруг считали тебя конченым снобом. Разве я забеспокоился? Не-а. Мы обедали в закусочной, ты поцапался с Меландой из-за какого-то фильма. И я пришел к выводу, что ты еще больший… рохля. И что эта гребаная феминистка заткнется, когда найдет себе хороший член.

Так и знал, что обед с «друзьями» был плохой идеей, Мэри Кей, и он искажает мои слова, а я будто в «Твиттере» наяву. И я забанен. Заблокирован.

— И я позволил тебе ошиваться тут в своих дешевых свитерах… — Кашемир недешевый, придурок. — Позволил ей разглагольствовать о том, какой ты умный, хоть и не учился в колледже. — Даже отморозок из Кедровой бухты припоминает мне гребаный колледж, и БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА, АМЕРИКАНСКАЯ КАСТОВАЯ СИСТЕМА. — Только я же не тупой, долбаный ты волонтер-в-свитере. — Он пинает меня по голове, и в ней словно летает шарик для пинг-понга, а он опять близко. Сопит. — Ей было плохо без тебя. Ты вынудил ее переехать в твой дом. — Кажется, я слышу биение его сердца. Он держит нож? — И даже тогда я не встревожился. Она переехала к тебе после того, как сдох ее дурачок, а ведь все женщины слегка не в себе, когда им грустно. И я не удивился, когда ты пропал. Так и сказал ей: нельзя доверять мужчине, который не заботится о своем теле. И я как раз собирался что-нибудь предпринять. — Я чувствую запах мочи. Он мочится на меня. На мои ноги. — Зря ты вернулся, тюфяк. И зря пошел в библиотеку и пытался к ней подкатить.

Он застегивает ширинку. Вот почему большинство людей заслуживают смерти — они ужасны. Он бьет меня в пах — настолько предсказуемо, что даже не так больно, а боль в яйцах становится еще одним шариком; теперь яйца, рана и шишка на голове — одна команда, и неужели я вот так и умру? Из-за пинг-понга?

— Вот ведь чудеса… Джо вернулся. Мне нужно было что-то придумать. — Он снова бьет меня в пах. — Я сказал ей: «Ты в своем уме? Он же неудачник, даже для кроссфита не годится». — Боже, он считает себя моим тренером, и он пинает мою ногу, и голень тоже в игре. Пинг. Понг. Боль-понг. — Я обрабатывал эту девушку много лет и, в отличие от тебя, никогда не сбегал. Никогда.

Пинок по другой голени, и боль-понг превращается в турнир, смертельную битву, и знаки, знаки, знаки были повсюду, и я все к чертям проморгал. Ты называла его святым и защищала его с первого дня. Он чистил водостоки в твоем доме, как животное, помечающее территорию, и на нем всегда футболки с логотипом собственного магазина, чтобы ты видела его фамилию и представляла себя его женой.

Он плюет мне в лицо.

— Ни работы. Ни мышц. Ничего. Ты — ничто.

Как же ты в нем ошибалась, при этом была категорически против меня, а я, видимо, плохо читаю людей, иначе сразу догадался бы, что его магазин — коварная ловушка. Он зовет своих продавщиц девчонками, чтобы ты чувствовала себя старой. Списанной в утиль. И самый яркий знак — он нанял твою дочь в свой гребаный магазин. Неудивительно, что она уволилась. Он, наверное, проходу ей не давал: «Ну, как там твоя мама, Номи? Передавай ей привет от дяди Шеймуса».

Жизнь, конечно, не пролетает перед моими глазами, зато я вспоминаю мелочи, на которые не обращал внимания раньше. Например, Меланда в своих заметках жаловалась на Мэри Кей и Шеймуса: «Мэри Кей так странно привязана к Шеймусу… Знаю, ей было всего семнадцать, когда они переспали, и отношения длились всего пять минут, и все равно — ээээ». Я мог бы все понять, еще когда он врубил Кида Рока в тренажерном зале, песню про подростковый секс у озера. Он боготворит тебя с семнадцати лет.

Он рычит. Близко.

— Взгляни на себя, ты же дряблый. Чем ты занимался в последние недели, тюфяк? Уж точно не тренировками. — Нет ничего скучнее разговоров о спорте, и вот почему такие «безобидные» парни опасны для женщин, Мэри Кей. Он бьет меня по голове. Пинг-боль. Боль-понг. — Из-за тебя в городе раскол. Ты вернулся неизвестно откуда, и она тут же готова прыгнуть тебе в объятия. Но Пресвятой Шеймус придет и все исправит. — В «Наследниках» он стал бы Романом, Мэри Кей. Он — зло. Чистое зло. — Ты меня слушаешь, Жидберг? У тебя с ней ничего не выгорит. Тебе конец.

Он бьет меня, пинает, и в моей голове «Мартовское безумие»[37], вселенский болевой кубок, и если я все же выпутаюсь, придурки из фармацевтической компании получат от меня длинное письмо. Их чертовы болеутоляющие не действуют. Он бьет меня в лицо.

— Она принадлежит мне, слышишь, кусок еврейского дерьма? — Я лишь наполовину еврей, и я его ненавижу, и ты бы тоже возненавидела, будь ты здесь. — Она всегда будет моей, и знаешь почему, еврейчик? — Меня так не обзывали с десяти лет, а он сейчас близко. Дышит рядом со мной. На меня. — Потому что я — мужчина, а ты — маленький книжный червяк. И мы живем в реальном мире…

Ох, Гномус, остров Бейнбридж вовсе не реальный мир, и люди в подобных ситуациях умирают. Покойная Бек умерла. Она продолжала бороться, но выбраться не смогла. Неужели я следующий? Я извиваюсь и брыкаюсь, не могу освободиться, а он затих. Я помню наше первое прикосновение, Мэри Кей. Твоя рука в моей. Никому не говори… Нет, Мэри Кей. Ты проболталась. Ты всем рассказала. Выложила нас в «Инстаграм». Ты — лиса, тебе хотелось покрасоваться, хотелось поцеловать меня в ресторане, чтобы все знали: мы вместе. Ты ждала одобрения от «друзей», и сейчас больнее ударов для меня осознавать тот факт, что у нас могла бы получиться семья, если б ты просто обняла меня пару часов назад, когда мою боль еще можно было унять объятиями.

А теперь ты меня потеряешь, и я тебе этого не желаю. Ты уже и так многое потеряла.

Гномус дергает меня за шею, мое тело ударяется о пол, турнир по боль-понгу продолжается, мячики летят во все игровые зоны в моем теле.

— Я не собираюсь тебя убивать, — говорит он. — Ты уверен, что здесь «безопасно», — и не зря. На острове живут хорошие люди. Зато здесь водятся и животные, еврейчик. Тут много диких зверей, и хоть один из них до тебя доберется.

45

Спину царапает кора — он привязал меня к дереву, — и я все еще ничего не вижу из-за мешка на голове. Вокруг щебечут птицы, а я не могу позвать на помощь. Во рту по-прежнему кляп, а у Гномуса ружье. Как-то слишком быстро. Лав наставляла на меня пистолет всего пару недель назад (кстати, кончилось тем, что в могиле оказалась она сама), ты называла этого человека «щедрым деревом», он называет меня древесным червем, а я, мать его, даже не могу ответить. Он снова близко, и у него оружие, и, чертова Америка, ПОРА ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ГРЕБАНЫХ НЕЛЕГАЛЬНЫХ СТВОЛОВ!

— Пришел день, когда ты наконец станешь мужчиной.

У тяжелого детства есть плюс — оно готовит к жизни в адском мире взрослых, и Шеймус не отрезал мне конечности (мыслю позитивно), однако у него есть ведро крови (чьей?), и он льет ее на меня, как святую воду, — холодная чертова аллилуйя. Дела обстоят скверно. Веревки затянуты на совесть, морскими узлами (он не служил во флоте, зато ездил в летний лагерь), и многие на моем месте уже со страху в штаны наложили бы, но я, в отличие от изнеженной Пич Сэлинджер, не нуждаюсь в утешении. Я умею выживать, и я выживу, потому что он сам сказал: тебе без меня плохо. Ты сейчас рядом со мной, во мгле моей паники. Я представляю тебя на нашей любовной скамейке; ты видишь меня, беспокоишься обо мне, любишь меня, и я не хочу тебя волновать, поэтому начинаю шутить. Я напеваю, потому что тебе нравится угадывать песню по мотиву. «Как мне узнать, что он собрался делать? Можно спеть гимн, однако я привязан к дереву». Гномус прерывает мою песню выстрелом — хлоп! — в какое-то животное, скорее всего, в кролика, потому что он сплевывает и хрюкает: