Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 59)
Протягиваю руку, открываю дверь и предупреждаю:
— Тут должно слегка вонять. Я уже говорил, было много крови.
Мне нравится мягкий топот наших шагов, когда мы подходим к месту. Я уже представляю себя в выпуске новостей, когда вдруг слышу звук, безошибочно напоминающий грохот груженого грузовика. Мы добираемся до двери, ведущей в «Роллинг Джек», и парни за моей спиной отступают. Это из-за меня. Я останавливаюсь первым. Мы все замираем. Все молчим. Мы все знаем, что внутри мертвец. Мы относимся к этому серьезно, хотя понимаем, что этот человек мертв. Мертв.
У меня по коже бегут мурашки. Наверное, это должны чувствовать католики, все религиозные люди, столкнувшись с тем, что требует высшей веры, веры в необъяснимое, знания без понимания.
Только сейчас до меня доходит, как плохо мы подготовлены, насколько беззащитны, ни у кого даже маски нет. Что, если тело жаждет жизненной силы, сока или как там это называется? Что, если он сейчас всех нас свалит с ног?
О’Киф громко и решительно откашливается. Он прав. Такая уж работа.
Мы не падаем, не умираем, а он мертв. Мужчина лежит на спине, выпучив глаза. Он смотрит в небо, туда, где наш общий дом. Но я не могу смотреть на него, во всяком случае долго, потому что не верю собственным глазам. Этот человек не Бородач, не Джон Бронсон. У меня гулко колотится сердце. На полу кровь, как я и говорил, как обещал, но это не тот человек, который должен здесь лежать. О’Киф чешет в затылке. Я тоже озадачен и молчу. Меня тошнит. Я не могу говорить. Могу только тупо глазеть.
— Детектив ДеБенедиктус, — говорит он. — Мне показалось, вы сказали, что это… э… Джон Бронсон.
— Я… э… — мычу я. — Вы же знаете, я не на дежурстве. Я вообще сейчас на лекарствах. Может, ошибся… — Я умолкаю.
Поднимаю рубашку и показываю мочеприемник. Раньше я этого не делал. Даже не верится, что сделал сейчас. Но я не верю и тому, что вижу на полу, прямо перед собой. Чертов Роджер Блэр. Я знаю то, чего не знают другие. Он пришел спасать Джона. И я знаю, что Джон сбежал.
Он где-то там и жив.
Держу эти соображения при себе, а они оправдывают мое присутствие здесь и списывают мою ошибку на старческий маразм.
На улице мне приносят бутылку воды. Нормальная забота о калеке.
Я никогда и никому не расскажу о том, на что способен Джон. Он невиновен. Я знаю, что та дырка от пули затянулась сама. Это сделал не он. Здесь что-то потустороннее, то, что приходится просто принять. Оно выходит за пределы нашего понимания. И даже если вы поймете, то ничего не сможете с этим поделать.
Роджер Блэр, вот кто преступник. Это я знаю точно.
Не знаю только
Я не стану задавать вопросов. Буду делать то, что нужно. Следить за мочеприемником, чтобы не переполнялся. Благодарить Бога. Буду есть салат, когда Ло скажет, что нужно есть салат, хрустеть да похваливать с улыбкой на лице.
О’Киф хлопает меня по спине и подмигивает.
— Иди домой и помирись с женой, — говорит он. — Мы можем забрать его отсюда.
Эпилог
Я невезучий человек, но порой недостаток везения в известном смысле является удачей.
Джону Бронсону досталось и хорошего, и плохого. Хорошая девушка, неподходящее время, учитель, который смотрел на детишек в классе и думал: «
Я думаю про нашего Чаки, нашего сына, про то, какой он сейчас. Ему не повезло с рождения. Он получил самые дерьмовые из наших генов. Это как бросать монетку. Никогда не угадаешь. И не можешь угадать. Но ты ее бросаешь.
Ло гладит меня по плечу.
— Как себя чувствуешь, здоровяк?
Беру ее за руку.
— В порядке. Мне надо проверить почту.
— Надо обдумать ланч.
— Господи, Ло, семь часов утра.
Она смеется. Мы застряли в том пограничном состоянии, когда каждая улыбка приносит облегчение и вселяет надежду. Но мне надо выйти из дома.
Направляюсь к почтовому ящику и обнаруживаю кучу обычного хлама. Счета, квитанции, рекламные проспекты. Но сегодня нам принесли и письмо. Тоненький конверт. Без штампа. Осторожно вскрываю. Медленно. Вижу рукописный текст. Крупный детский почерк, похожий на каракули. Он никогда не повзрослеет, не станет таким, как мы, этот
Я не двигаюсь. Само собой, осматриваю улицу, вглядываюсь в падуб, растущий через дорогу. Прокручиваю этот момент в уме. Готовлюсь к тому, что сейчас произойдет. Я всегда знал, что это случится. Переворачиваю лист, и вот они, имена.
Вот они, один к одному. Хороший мальчик. И человек хороший. Должно быть, ему было больно писать эти имена. Видно, куда падали слезы, и он их размазывал. Он знал, что они мне нужны в письменном виде. А я знаю, что нужно ему.
Думаю про Мэдди Голеб, оплакивающую своего сына. Чувствую потребность позвонить ей, сказать, что она была права. Мы были правы. Со своими снами она попала в точку. Кто-то разорвал ее сыну сердце. Но я никогда не сумею объяснить ей это. Я не могу сделать такое с Джоном. Ни с кем. И, в конце концов, она только сильнее расстроится.
Отыскав на кухне зажигалку, я иду во двор. Бросаю письмо на решетку гриля.
И его больше нет.
— Как насчет жареного сыра и томатного супа? — кричит мне Ло.
Иногда мир обретает смысл. Я и Ло. Рак, который появляется, если не ходишь к врачу. Иногда он не имеет смысла. Не может иметь. Такова жизнь. Ты должен понимать эту разницу, иначе сойдешь с ума. Я никогда не буду прежним. Я стал теперь умнее, лучше. Я думаю про надгробный камень Лавкрафта, бейсболку Бронсона.
Я сажусь в машину.
Иногда приходится быть Божественным Провидением.
Завожу двигатель. Ло похлопывает меня по ноге.
— Все будет нормально.
— Конечно, все будет нормально.
Но по дороге туда мы раз пятьдесят едва не попадаем в аварию. Я сам не свой. Когда съезжаем с шоссе, она просит меня остановиться.
— Господи, Ло, я не маразматик.
— Просто будет лучше, если поведу я, — говорит она. — Парковка в гараже и вся эта ерунда… Позволь мне самой.
Я пускаю ее за руль. Сам смотрю в окно и потею. Мне хочется спросить у нее, чего ожидать. Хочется знать, как он выглядит, что скажет, что я скажу, расплачусь или нет, пойдет ли со мной доктор. Или там будет двустороннее зеркало, как у нас в участке? Поймет ли он, кто я? Пойму ли я, кто он?