Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 52)

— Да. Это было ужасно. И в тот же день Джон бесследно исчез. Так что если бы я знала, где он, то, вы уж поверьте, обязательно бы вам сказала. Я и сама хочу знать.

Эггз тяжело вздыхает. Снова молчание.

— Как вы думаете, где он?

— А почему вы его ищете? Он что-то сделал?

— Нет. Мне просто интересно. Знаете, когда человека вот так похищают, он затем сильно меняется.

Я чувствую, что краснею. Те давние вечера, ожидание, желание, переписка, то, как он снова и снова уходил от меня, то, как мне в это не верилось, сомнения — а что, если это только мое эго, мой нарциссизм, мое нежелание верить очевидному, — я вспоминаю все. Я опускаю голову, смотрю под ноги.

— Я знаю, что вы хотите сказать. Он вернулся другим. Однажды мы разговаривали двадцать часов подряд, и я не преувеличиваю. Но он не хотел… мы… В общем, он вел себя странно. — Я произношу слова, произносить которые никогда не хотела, и от этого меня трясет. — Он не хотел видеть меня лично… вживую.

Правда жжет. И не ощущается как правда. Во рту пересохло. А полицейский вздыхает.

— Мы не всегда знаем, кто что хочет. Вы дали своему другу свободу. И, может быть, он давал вам свободу.

Мне и в голову никогда не приходило, что Джон ушел, чтобы я чувствовала себя свободной, чтобы получила вот это все. За спиной у нас хлопает бутылочная ракета. Я вздрагиваю. Эггз тоже. А потом он дает мне свою карточку, и мы прощаемся. Я обещаю позвонить, если узнаю что-то о Джоне.

Он улыбается.

— Теперь вы можете сказать вашей матери, что кресла пригодились.

Я возвращаюсь. Выпиваю «Файрбола» и следом стаканчик простого виски. Стараюсь расслабиться, войти в роль девушки, повисшей на руке жениха. Не думай о Джоне, сейчас не время. Влажные поцелуи, подпевки Биллу Джоэлу с незваными гостями, бывшими одноклассниками, которых я не видела сто лет. А потом как-то внезапно становится поздно. Стихает музыка, гости разбредаются по пикапам. Мой мозг устал. Во рту засуха. Хлопаюсь на плетеную софу, шарю нетвердыми глазами между деревьями, высматриваю Джона, но так бывает с каждым, кто вернулся домой, он пытается найти прошлое.

Остались только мы, я и Кэр, на софе под открытым небом, уставшие, вымотанные. Хиты вечера — Пингвина вырвало на батут, наши мамы, моя и Кэра, пытаются играть в пив-понг, забавные эпизоды — когда Кэрриг вытащил меня во двор и стал призывать всех собраться и посмотреть, как мы исполняем свадебный танец, — это в прошлом.

Он смеется.

— Похоже, я здорово набрался.

— На то она и вечеринка, — говорю я. — Все в порядке.

Кэр наливает себе в чашку водки, и я даже не пытаюсь его остановить.

— Надо отлить, — сообщает он и уходит, а я остаюсь одна и вспоминаю другие моменты, те, когда его не было рядом, — разговор с Эггзом и что случилось, когда я вернулась в дом и нечаянно подслушала разговор моей будущей свекрови с сестрой Кэррига, Эрин.

— Мне она тоже не больно-то нравится. Всегда вела себя так, будто лучше нас всех. Знаешь, Доринда спросила ее сегодня, сколько она получила за ту картину, что продала Кэти Перри, так она сделала вид, что, мол, спрашивать такое невежливо. Как будто это не наше дело, хотя сама-то тянет с нашего Кэррига.

Эрин кивнула.

— У нее и мать такая ж. Адвокатша. Выскочка.

— Да, да! — Мать Кэра довела себя практически до оргазма. — Вся из себя такая высокомерная.

Это и есть темная сторона брака. Приходится притворяться, изображать радость в отношении тех, кого называешь новой семьей, хотя ты всегда знала, какие они злобные, завистливые и неприветливые.

Кэр возвращается с новой выпивкой, а значит, прежнюю он прикончил и снова напивается. У кофейного столика мой жених спотыкается и останавливается. Смотрит на меня в упор.

— Утомил?

Я краснею, беру его за руку и тяну к себе, на софу. Он падает, смеется и говорит, что сам не знает, что несет. Успокаиваю — все в порядке, обнимаю, и он засыпает на мне. Я не сплю — москиты не дают. Вот так всегда бывает, когда приезжаешь домой. Только что ты хотела остаться и жить здесь вечно, но потом тебя окунают в дерьмо, и ты вспоминаешь, почему не можешь задерживаться здесь надолго.

Поздно. Наступает самая темная часть ночи. Я не слышу Джона, но могу поклясться, что он неподалеку. Есть какая-то вибрация, что-то вроде дымки вокруг светлячка. Помню, когда-то давно Джон рассказывал, что прочитал в «Телеграфе» о городе в Англии, жители которого слышат странное гудение, но никто не знает, откуда идет звук. Вот так и сейчас. Джон близко. И если бы Кэр не лежал на мне, я могла бы подняться, открыть глаза и увидеть его.

Возвращение домой — это всегда регресс. Мой отец говорит, что именно поэтому он никогда не возвращался в Шотландию, никогда не хотел становиться тем ребенком. Но я думаю, что, может быть, поэтому он и пьет так много, уже став взрослым. Думаю, может быть, иногда, как, например, сегодня, и нужно становиться таким вот ребенком. Я сильно нервничал перед приездом сюда, сомневался и даже подумывал, не будет ли лучше просто исчезнуть, не попрощавшись. Я нервничал, когда парковался возле здания старой телефонной компании (где, возможно, парковался и Роджер, когда прятался перед моим похищением). Я нервничал, потому что опасался не найти дорогу к нашему домишку. Важное, то, что сделало тебя тем, кто ты есть, не забывается.

Я увидел ее. Хлою. Как горячий душ, как теплое прикосновение солнца к спине — вот как это было. Я увидел ее, и она увидела меня. Да, я могу поклясться, что так оно и случилось — я чувствую, как в голове у меня вспыхивают те части мозга, которые связаны с Хлоей, как задымились контуры. Я подключен к этому месту, и мне не нужен фонарик, чтобы найти дорогу к сараю. Снова и снова я прокручиваю в памяти тот момент.

Я был в лесу, она — на софе, и между нами было то, что и в детстве, в убежище, то, что было между нашими телефонами, нашими компьютерами, — нервущаяся, связующая намертво нить. Оно было, и оно не умерло.

Настоящая, подлинная свобода. Вот в чем ошибался Роджер, когда писал мне письмо. Я не был свободен тогда. Я свободен сейчас. Я увидел Хлою и ощутил это. Истинную любовь.

Как и тогда, дверь открывается со скрипом. Чтобы нормально потянуть ее на себя, нужно сначала толкнуть от себя ручку. Еще один нелепый танец, который, как умение кататься на велосипеде, не забывается, сколько бы времени ни прошло. С собой я принес все то же, что приносил, когда был ребенком: спальный мешок, банку зефирного крема, банку арахисового масла, хлеб. Ем сэндвич, облизываю пальцы и достаю мячик для пинг-понга, который нашел в лесу возле дома Кэррига. Хлоя и Кэрриг. Я закрываю второе имя большим пальцем, но потом вспоминаю, что Хлоя написала их имена на всем. Я видел, как ее подруги фотографировали выполненные на заказ чашки, тарелки и прочее. Это сделала она. Ей так хочется. У нее будущее, план, жизнь. И я ничего этого не нарушу.

На другой стороне мячика две буквы — C amp;C[92]. Может быть, это судьба? Может быть, их союз был давно уже предопределен звездами, а мое появление — игра случая, заурядное неудобство, помеха. Я впутался во все это и теперь не знаю даже, кто здесь монстр — их любовь или я сам. Наши имена не складываются. Может быть, мы сами не складываемся. Может быть, она изображала меня, считая, что так надо. Может быть, она приходила сюда в детстве, потому что ей надоедали друзья. Но это же не причина, чтобы выходить замуж за того, к кому обращался от скуки.

Закрываю глаза, и сердце сопротивляется. Мысленно я вижу другую вечеринку — мою и Хлои. Мама развешивает гирлянды в нашем заднем дворе, протягивая их через опоры качелей. Здесь весь актерский состав сериала «Бывает и хуже». На тарелках и летних шляпах — изображение Человека-паука. Никакого пив-понга, никакого «Файрбола». Ноэль жива, ничего плохого не случилось. Хлоя говорит, и я понимаю, что сплю. Я знаю, Джон, ты здесь. Я видела тебя за деревьями. Я хочу рассказать ей все. Что видел ее, что люблю, что не держу на нее зла за все вот это, но она смотрит на меня как на сумасшедшего, потому что в этом сне мы вместе, на нашей свадьбе, и все, что мы хотим, — наше. Я не могу ничего сказать. Рот набит кремом.

Просыпаюсь от звонка будильника, задыхаясь. Во рту ничего, только ощущение липкости от сэндвича, который я съел перед тем, как уснул. Мячик для пинг-понга откатился к стене. Оно и к лучшему. Хлою я повидал. Пора навестить родителей.

Я подхожу к дому еще в сумерках.

Мои старые качели на месте, но деревья уже состарились. Я вижу нас всех: себя, играющего в Человека-паука, топчущихся неподалеку родителей. Папа воюет с садовым шлангом, а мама рассказывает ему, о чем люди пишут в «Фейсбуке». Он просит ее использовать телефон с пользой и, например, узнать, куда поехать за шлангом. В мусорном ящике поздравительная открытка от какой-то Надин. Никого с таким именем я не знаю. Тихонько-тихонько накрываю ящик крышкой, но тут ломается какой-то прутик, и я застываю на месте. Это чувство — что кто-то следит за мной — посещает меня часто. Но каждый раз никого поблизости нет. Наверное, прав был тот врач в больнице, который сказал, что это посттравматическое стрессовое расстройство. Иногда оно проходит. Иногда…

Но я в безопасности, я в воспоминаниях: