Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 43)

— Эгги, уже поздно.

Я напоминаю, что в Провиденсе молодые больше не умирают, что смерти дома были случайными — студент-олимпиец, безобидный потерявшийся ребенок, наркоман, — но смерти в Линне на случайные не похожи. Он убирает наркодилеров в Линне, а происходившее в Провиденсе похоже на практическую подготовку к будущим убийствам.

— Но, Эгги, они умерли от сердечного приступа.

— Возможно, то, что он делает, маскируется под сердечный приступ. Возможно, есть какой-то иной способ.

Ло — женщина с воображением. Говорит, что у Марко есть поэма крупной формы о злой фее и что, возможно, я прав.

— Но иногда, Эгги, достаточно и этого.

Я смотрю на эти ее дурацкие гребаные мокасины. Она говорит, что мы устали.

— Мы приехали сюда и чудесно отдохнули, прекрасно провели время. Ты с удовольствием вернешься на работу. А дальше будет только лучше, я обещаю. На вечеринке по случаю помолвки нас ждет открытый бар. — Она смеется. — Может, я снова напьюсь.

Я — счастливчик. Так всегда говорил мой старик, когда речь заходила о казино. По всем раскладам ты не должен выиграть. Игра настроена против тебя. Каждый выигрыш — неожиданность, сбой системы. Вот почему, когда выиграл, уходи. Даже если взял меньше, чем хотелось бы. Первое правило игры, Эгги. Выигрыш — это выигрыш. Не испытывай удачу.

Я — машина. Робот. Я не могу остановиться. Я уже два дня не брила ноги и подмышки и даже не хочу представлять, как от меня пахнет. Волосы такие грязные, что остались «хвостом» даже после того, как я несколько часов — дней? — назад сняла эластичную ленту и подтерла ею краску на холсте. Никакой романтики в этом нет. Я в трансе, и если вдруг услышу пожарную тревогу, то, вероятно, останусь здесь и умру, потому что для меня это самое спокойное время, погруженное в нечто вне меня, обращающее мое тело в инструмент и выводящее мой мозг из телесного состояния, нечто зыбкое и плавучее, ничего не знающее о пожарах, мытье и обручальных кольцах.

Оно отрывает меня от работы и выталкивает на балкон. Пошатнувшись, я падаю в тяжелое, массивное кресло, выбранное интерьерным дизайнером. Город на месте, не горит. Поднимаю с пола колечко. Какое неподходящее место для такой вещи. Несчастное украшение измазано черной краской и присохло к плитке.

— Дура, — бормочу я под нос. — Ты и впрямь дура.

Мама Кэррига накупила чистящих средств, так что у нас есть все необходимое, то, чего нет ни у кого из наших знакомых, настоящие, хардкорные очистители, которые, медленно убивая тебя, заставляют блестеть пол. Обмакиваю краешек бумажного полотенца в синюю жидкость. И снова идет кругом голова. Я уже не помню, когда ела в последний раз. Кладу в микроволновку замороженное блюдо — спасибо мамочке Кэррига — и опускаюсь на пол. Я слишком грязная, чтобы сидеть на этой чудесной мебели, слишком паршивая, чтобы спать на его кровати, нашей кровати… не знаю.

Когда он сделал предложение, я застыла от неожиданности и вместо того, чтобы сказать да, не сказала ничего. Через минуту-другую колечко оказалось у меня на пальце. Кэрриг открыл холодильник.

— Кэр, нам надо поговорить.

— Какого черта. Это молоко миндальное.

— Кэр, посмотри на меня.

Но он захлопнул дверцу. Я сказала, что его молоко там, у задней стенки.

— Я всегда покупаю тебе обычное молоко. Потому что люблю тебя.

Он схватился за ручку, но дверца не открылась. В моделях с функцией энергосбережения она не открывается сразу после того, как закрылась. Кэрриг сорвался. Кричал. Орал. Топал ногами. Даже этот сраный холодильник и тот ведет себя как последняя сучка. Вот же паскудство. Ладно, Хлоя, просто не трогай меня.

Я осталась на кухне. Немного погодя он открыл холодильник и нашел свое молоко, свое драгоценное двухпроцентное коровье молоко.

— Извини, я просто не увидел.

Я сказала, что это из-за меня. Из-за того, что я больше не пишу. Что я постепенно становлюсь одной из тех дамочек, что бросают работу на следующий после свадьбы день. Он обнял меня. «Обещаю, ты будешь писать», — сказал он, как будто человек, которого ты любишь, может обещать, что ты будешь делать. С другой стороны, разве не для того мы вступаем в брак, чтобы, когда ты устанешь, другой мог грести за тебя. Наливая в хлопья молоко, Кэрриг спокойно и логично объяснил, что свадьба пойдет мне на пользу.

— Ты будешь занята по горло, это тяжело, и тебе придется заниматься тем, что ты терпеть не можешь — разговаривать со своей мамой и с моей мамой.

— Я не испытываю ненависти к твоей матери.

Он улыбнулся.

— У тебя всегда получается лучше, когда дел выше крыши. Когда работа — что-то вроде бунта.

Я уже тогда могла бы сказать да. Это слово звучало во мне, отдаваясь эхом — да, да, да. Но я ничего не сказала. На следующее утро он разбудил меня уже после того, как принял душ и оделся.

— Я в Гонконг.

— Шутишь?

— Самое время. — Он отступил от кровати и, глядя в зеркало, поправил волосы.

— Кэрриг… — Я не знала, что сказать. — Я не хочу, чтобы ты уезжал из-за меня. И вчера промашка была моя, а не твоя.

Он положил колечко на прикроватную тумбочку.

— Знаю. То же самое и ко мне относится. Азиатский рынок не имеет к тебе никакого отношения.

Поначалу мы разговаривали каждый день. Потом через день. Сейчас я не слышала его уже неделю. Знаю, что у него все в порядке. Интернет жестоко разделался и с сюрпризами, и с романтикой. Я бы предпочла доказать свою любовь, сев в лодку и отправившись на поиски, а по прибытии обнаружить, что он уже отбыл под парусом, чтобы найти меня. Такая трагедия в духе «Даров волхвов»[80] мне ближе.

После его отъезда уборщицу в квартиру я не впускала. Но надо все-таки признать, его отъезд — это лучшее, что случилось со мной за долгое время. Я не писала столько с того времени, как меня бросил Джон, и теперь все воспринимается в новинку: рисование, свежие мозоли на ладонях и пальцах. Я оглядываюсь — повсюду холсты и повсюду Джон. Его глаза. Чуточку излишне округленные, тогда как у большинства они слегка миндалевидные.

Чирикает микроволновка. Открываю дверцу не сразу, а когда все же открываю, моя еда уже остыла, почти холодная. Снова оглядываюсь — Джон заполнил собой едва ли не всю квартиру Кэррига. Сползаю на пол и плачу. Я начала рисовать, когда Джона похитили, и вот теперь на том же месте. Кэрриг уехал, унеся с собой боль, и его злость послужила растопкой. Не хочу быть паразитирующим вампиром, благоденствующим, когда любимому плохо, когда он болен, спит, загнан в угол или сидит на другом краю света в «Фейсбуке», фотографирует свое суши, пытается не сорваться, стерпеть ту, что предает его, пользуется его мужской болью. Я замазываю краской картины с Джоном, а когда она высыхает, покрываю полотна видами с балкона Кэррига.

Он наконец звонит, и я тут же отвечаю.

— Привет.

— Так рада слышать твой голос.

Чувствую, его страхи рассеиваются. Получилось. Как получилось и со всеми этими картинами, на которых теперь городские силуэты.

— Да? А то я как-то не был уверен.

— Не сомневайся. Я хочу тебя увидеть. Ты уже вернулся?

— А ты хочешь, чтобы я вернулся?

— Да. — Я прижимаю к уху телефон, поправляю подводку. Ноги уже приведены в порядок, я сделала ваксацию и нанесла тональный крем. Мне хорошо. Он заслуживает того, чтобы и ему было хорошо. Мне нравится кольцо на пальце. Хочу показать, что мне лучше, пусть увидит мои картины, доказательства моего счастья, моей продуктивности, доказательства того, что его предложение, ясность нашего будущего подняли меня на новый, лучший уровень.

Я оглядываю картины, еще два дня назад представлявшие Джона, а теперь тщательно закрашенные однообразными пейзажами. Каждый раз, когда я стирала одно из его лиц, я получала заряд реального мира. Это как вычерпывание воды из тонущей лодки. Теперь это все — пейзажи. Виды с балкона Кэррига. Наград они мне не принесут. И никого не ослепят. Но потом приходит Кэрриг и обнимает меня. Смотрит на пейзажи и ахает. Я закатываю глаза.

— Шутишь? Они восхитительны. Это же наши виды, малыш.

Я смущенно бормочу что-то невнятное, мол, пейзажи — это примитивно.

— Смеешься? Ты не сможешь написать что-то примитивное, даже если сильно постараешься. Это твое. Во всех твоих работах видна ты. Разве не поэтому они продаются?

Но мне не нужны похвалы. Слишком рано. Такие пейзажи писали до меня, и я не привнесла в них ничего нового. Мы ходим туда-сюда, но в искусстве Кэрриг тягаться со мной не может, и в конце концов он опускается на корточки перед самой большой картиной и становится похожим на лягушку.

— Кэр, что ты делаешь?

— Ты — настоящий художник, потому что способна чувствовать что-то невидимое. Не знаю, как объяснить. Этим должны заниматься люди искусства. Но это… сильно.

Он не видит, что я побледнела.

Я подхожу к Кэрригу, моему будущему мужу. Обнимаю его. Закрываю глаза и вдыхаю его запах.

— Я так тебя люблю. Так люблю.

На следующее утро Кэрриг говорит, что никогда не видел меня такой счастливой во сне.

Я целую его.

— Мне тебя недоставало. Теперь мы вместе.

Пока он принимает душ, я просматриваю свадебные веб-сайты. Начинаю проходить регистрацию и посылаю имейл маме. Она хочет устроить все прямо сейчас, и я уже воспринимаю происходящее как новую главу, нечто лучшее, чем пустой холст. Это закладка фундамента, а что там внизу, уже не важно.