Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 20)

— Знаешь, прежде чем прийти сюда, я работала помощницей юриста.

— О…

— Тридцать один год. Фирма неподалеку отсюда. Большие шишки.

— Замечательно.

— Знаешь, почему я оттуда ушла?

Я качаю головой.

— Нет.

Она тянется через стол к моей руке.

— Потому что хотела быть счастливой. Хотела, чтобы мои дни пахли чизбургерами и зефирным кремом. Хотела слушать музыку, носить что-нибудь удобное и ни о чем не беспокоиться.

Я сглатываю.

— Здорово. Нет, правда. Решиться на такой шаг.

Пола снимает очки.

— В том-то все и дело, дорогуша. Мужчина, если он то что надо, сам тебя найдет.

Она похлопывает меня по руке и выскальзывает из кабинки. Я оглядываюсь. Официантки почти у всех кабинок, разговаривают с такими же, как я, успокаивают, восторгаются детишками, дают советы мамочкам. Не хочу, чтобы мать Джона была права. Не хочу, чтобы «Тенлис» оказался фигней. С первыми звуками «Make It Real» я невольно поворачиваюсь к двери, словно ожидаю увидеть там Джона. Вместо него вваливается группа парней, шумных и скромных, возбужденных то ли мальчиков, то ли мужчин. Вся четверка занята только собой, на них черные футболки и бейсболки с надписью «Я — Провидение». И тут я замечаю, что они такие не одни, что есть и другие — одинокий мужчина, кайфующий со стопкой книг одного автора, Лавкрафта. В дальнем конце зала пара разделывается с горкой блинчиков, и оба в одинаковых футболках с одной и той же надписью — «Лавкрафт».

Этого автора Джон навязывал мне, когда вернулся домой после похищения, и вот теперь я ищу в старых чатах, где «Hippo Campus» — и да, там все про Лавкрафта.

Ты уже прочитала, Хлоя? Это он про «Ужас Данвича».

Обычно я меняла тему. Не хотела быть с ним в книжном клубе ужастиков. Прочитать книгу пыталась, но далеко не ушла. Она действовала мне на нервы, оскорбляла мои чувства, а с оскорбленными чувствами я стала бы слишком типичной. Книга была не моя. Ужасная, пугающая, будоражащая и никак не любовная поэма. В ней не было ничего о нас, никакой притчи, и я всегда чувствовала себя неловко из-за того, что хотела видеть нашу с Джоном историю вписанной в какой-то контекст. Лицо вспыхнуло, память еще слишком свежа, и та комбинация — он говорит со мной о Лавкрафте и не хочет встретиться лично — раздражала меня и обижала. К сексу это имело такое же отношение, как те мальчишки в кабинке, заказывающие луковые колечки. Последнее, что было у них на уме, это девчонки.

Джон присылал мне отрывки из «Ужаса Данвича» и спрашивал мое мнение. Он как будто проверял меня, как будто пытался сказать что-то о нас, что мы разные, что мне нужно читать правильные вещи, и, может быть, тогда он согласится меня увидеть. Я хотела, чтобы он просто вышел и сказал, чего хочет от меня. Но он не вышел и не сказал.

Лавкрафт его увлек. И если так, то и все эти люди были его людьми. Сердце начинает разбегаться, но тут официантка подходит ко мне с чеком.

— Извините, — говорю я. — Почему здесь так много фанатов Лавкрафта?

Она тоже оглядывает зал и тихонько смеется.

— Большой конвент. В это время года у нас всегда много его поклонников. И вот что я тебе скажу: им, кроме Лавкрафта, ничего не надо. Что, по-моему, довольно нелепо.

Я подаю ей кредитку.

— И где это? Где проходит конвент?

Лампочка в моей утиной лампе лопнула, и в комнате почти темно. Это хороший знак. Вселенная как бы предупреждает меня: Эгги, если собираешься это сделать, если намерен броситься очертя голову в очередное бессмысленное предприятие, то делать это лучше всего в темноте.

Я беру дело Ивонны Белзики и как будто чувствую запах ее парфюма. Это дело принесло мне неприятности. С него все началось. Я не мог смириться с тем, что девушка просто умерла, — она была воплощением здоровья. «Ты хочешь сказать, юности», — перебивает Стейси. И да, она была красива, вернее сказать, полна жизни, энергии, в ней была искра. Милый, добрый человек — это о ней. И, похоже, именно эта искра, та самая, которая должна была добавить что-то к ее жизни, ее же и убила. Мне предстояло выяснить, что в тот день пошло не так. Что, если ее бросил некий тайный бойфренд? Было что-то, что мы упустили. Все материалы до сих пор здесь, в моих коробках — папки, флешка с записью с камеры наблюдения. На записи она, Ивонна Белзики. Девушка в летнем платье не выглядит неуверенной. Она заметно нервничает, но это потому, что ее ждет собеседование.

Девушка делает несколько шагов и оглядывается через плечо. Запись не лучшего качества, но страсть, вожделение не скрыть. Я ставлю на паузу и увеличиваю картинку, делаю то, что уже делал много раз до этого. Парня, на которого она смотрит, в кадре нет. Чего я только не делал, чтобы отыскать его. Чужак? Бойфренд? Старше Ивонны? Младше?

Что сбивает меня с толку по сей день. Когда девушка упала, тот, на кого она смотрела, не ворвался в кадр. Не поспешил ей на помощь. Не остался, чтобы дать показания.

Может, тебе отдохнуть, Эгги? Так ответила Стейси на мое предположение, что человек вне кадра имеет какое-то отношение к «сердечному приступу» Ивонны. Оставь и забудь, сказала она. Но я совету не внял и начал разнюхивать, используя полицейский жетон совсем не по назначению. Стейси сама пришла в мой офис и на этот раз обошлась уже без может. Меня отправили домой — в недолгий отпуск. А когда я вернулся на работу, все уже перевернулось с ног на голову. Коллеги знали, что меня посылали отдохнуть. Надо мной посмеивались, меня поддразнивали. Я был конспирологом, помешанным на работе психом.

Такое клеймо не ототрешь. Я знаю, как люди смотрят на меня. Но я знаю и другое: чутье не обманывает. Волна тошноты накатывает каждый раз, когда я представляю соблазнительную улыбку Ивонны или мелькающий кулак Кришны. Я чувствую, что два этих события связаны, и мой долг — прислушаться к внутреннему голосу. Хорошая полицейская работа — это математика. И еще умозрительные построения. Созвездия существуют, потому что в звездах кто-то что-то углядел, указал на это, а кто-то другой сказал: да, я тоже вижу.

Ставлю в микроволновку чашку с водой и перебираю содержимое коробок. Первым после Ивонны был сын Мэдди, Ричи Голеб. Шеф-повар, горячая голова, исключенный из Университета Джонсона и Уэльса. Мэдди отказывалась признавать, что сын принимал наркотики, говорила о каком-то рекреационном самолечении, о том, что на такой работе нужно контролировать себя. Ричи умер ночью, у себя во дворе, с листодувкой в руке. В нашем последнем разговоре Мэдди предположила, что его отравили, как делают в России.

Следующим стал Дерри Сирз. В полиции его с женой знали хорошо; эти двое постоянно поколачивали друг друга, после чего у них забирали четырех детей. Дерри умер, когда тащил супругу в передний двор. Жили они тяжело и бедно. Передо мной и сейчас стоит ее разбитое в кровь лицо, неровные зубы. Я спросил, видел ли кто-то, как умер ее муж. «Откуда мне знать», — ответила она. Помню пробивающийся между листьев свет. Помню, подумал тогда, какое чудо, что деревья живут и даже цветут в этом аду. Повсюду иголки. Пеленки. Вот умрут они, и люди вздохнут и скажут: туда им и дорога. Точка.

А Рита Болт? Ей было двадцать четыре. Образцовая наркоманка держала путь в «Данкин Донатс», оставив ребенка в разогревшейся под солнцем машине. Умерев, она спасла от смерти его. О них писали в газетах, но никакой загадки здесь нет. Героин плохо влияет на сердце.

Ло возвращается домой и окликает меня снизу: ты в порядке? Она уже знает, и это самое страшное в браке. Чувствует, когда я иду по следу. Да!

Я мог остановиться. И мне нужно остановиться. Уничтожить материалы. Стереть файлы. Но я печатаю:

ВОЗМОЖНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ РАННЕЙ СМЕРТИ ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА

Болезнь, которую мы не понимаем. Нераспознанный вирус. Как в том фильме с Гвинет Пэлтроу. «Заражение». Что-то в этом роде.

Что-то в воде.

Наркотик или лекарство в сочетании с чем-то, что вызывает сердечный приступ.

Лекарство, среагировавшее на алкоголь.

Некая добавка к стероидам.

— Обед! — подает голос Ло.

Я спускаюсь вниз, но не говорю ей, чем занимаюсь. Точно так же я не скажу Стейси, что у меня есть какое-то чувство. О чувстве никому говорить нельзя. Можно говорить о чутье или инстинкте, но никогда о ваших чувствах. Только об этом и спросила Ло, когда настало время отдавать Чаки. Как это отразится на его чувствах? Он поймет?

И их ответ. Мы не знаем.

— Привет, Ло-Ло. Слышала такую фразу «Я — Провидение»?

Она улыбается.

— А ты что, читаешь Лавкрафта?

Я пожимаю плечами.

— Просто заметил где-то.

Ло, любовь моей жизни. Ло, которая любит Лавкрафта и меня. Вот тут и появляются тревожные мысли, вроде такой: «Это должно что-то значить».

— Эй, — говорю я, как будто все нормально, как будто я — Стейси, как будто в голове не складывается план, не проводятся соединительные черточки. Надпись на бейсболке Бородача — «Я — Провидение». Бородач любит Лавкрафта. Для меня он уже настоящий. Такой же, как Криш, как Ивонна. — Я причмокиваю. — Мы ждем Марко или кого-то еще или можно подналечь?

— Можно, налегай, — говорит Ло. — Сегодня только мы.

После обеда мы идем в спальню, и вот там она словно перевоплощается. Трахать Ло — для меня спасение. Я забываю обо всем на свете. Мир исчезает. В ее крепких бедрах таится сила, покоряющая меня. Начинается с того, что она, словно зверек, тычется в меня на кухне. Потом она раздевается. Однажды, уже давно, Ло сказала, что у нее не хватает терпения для меня и моих нетренированных пальцев, когда дело доходит до ее блузок с бесчисленными пуговицами. Ей нравятся пуговицы, и она не наденет ничего, что не украшено сверху донизу пуговицами. «Твои руки знают, что делать, только когда они на мне», — сказала она мне в тот первый день. Говорилось ли когда-либо нечто столь же прекрасное голому мужчине?