Кэролайн Кепнес – Новая Ты (страница 61)

– «Бьюик»! Ты тот самый бедолага, который укокошил «Бьюик».

Его приятели подтягиваются ближе, чтобы послушать. Если я сейчас начну отпираться, он сразу заметит.

– Так это вы! – симулирую я радость, отставляю стакан с кофе и протягиваю ему руку: – Вы мне жизнь спасли!

Как ни странно, он принимает все за чистую монету.

– Надо же, помнишь… Тебе тогда здорово досталось.

– В этом костюме я вас сразу и не признал. Это ваше хобби, что ли, парни?

Дантисты с готовностью подхватывают вопрос и уверяют, что собираются каждую неделю, рассказывают о своих скучных приключениях, стычках с лихачами, авариях и о том случае, когда Барри наехал на шланг. Все хохочут. Офицер Нико болтает с друзьями и больше ни о чем меня не спрашивает. Похоже, пронесло. Уходить я не тороплюсь, пусть не думает, что я напуган встречей. И когда один из мотоциклистов интересуется, что привело меня на их солнечное побережье, я не раздумываю.

– Бабье лето! – выдаю я и ввинчиваю коронную фразу Харви Заглотуса: – Прав я, парни, или абсолютно прав?

Парни одобрительно гудят. Вот она – идеальная целевая аудитория Харви. И зачем он только поперся в Эл-Эй?

Мотоциклисты отчаливают. Нико машет мне рукой и желает больше не попадать здесь в переделки. Я стучу по столу.

– Сынок, он железный, – смеется Нико и уносится вдаль.

Нахожу березу и стучу трижды.

Все тело зудит. Возможно, это просто нервное, хотя не исключено, что я подцепил какую-нибудь дрянь от Даны, или в Вегасе, или на самолете. В этом гребаном городе я чувствую себя некомфортно. Зря я поперся в «Арт-кафе». Зря я вообще сюда явился! Сдираю простыню и ищу клопов. Ни одного. Стучу по матрасу, но оттуда вылетает лишь пыль. Если в комнате и есть паразиты, то лишь в моей голове. Любовь возносит нас на небеса, и она же загоняет в пучины отчаяния.

Желудок сводит от голода. В мотеле ужин не подают. За бургером тащиться лень. Спать невозможно из-за зуда. Расслабиться не выходит из-за тревоги. Если я не достану эту гребаную кружку, значит, ее достанет полиция. Если они проведут тесты и сопоставят факты, я отправлюсь за решетку и не смогу вернуться в Калифорнию и жениться на Лав. От этой мысли кровь стынет в жилах, даже зуд прекращается. Черт!

– Я хочу на ней жениться! – говорю я вслух и вдруг понимаю, что на самом деле привело меня сюда не чувство самосохранения, а жажда саморазрушения. Я бегу от любви.

Нет, мне не уснуть в этой постели, в этом городе, в этой вселенной… Сдираю простыни и несу их в ванну, единственное стерильное ложе в этой затхлой дыре. Что я творю со своей жизнью? Во что я ее превратил? Дешевый кафель, вонючее мыло, неорганический шампунь. Лав к такой дряни не притронулась бы, а я… Я мечтаю лишь о том, чтобы снова прикоснуться к ней. Суждено ли?

Сваливаю простыни в ванну и старательно мою руки.

В дверь стучат. Сердце обрывается. Ноги каменеют. Перед глазами встает улыбчивое лицо офицера Нико. Стучат снова. Это конец. Я иду к двери, спотыкаюсь, задеваю коленом стул. Тело меня не слушается, оно протестует. Готовлюсь к схватке, поворачиваю ручку и распахиваю дверь. На меня смотрит… Нет, не офицер. Хуже.

Лав.

48

Она стоит, скрестив руки.

– Ты сказал, что забыл выключить фары. У нас было еще светло.

– Лав, я все объясню.

– Надеюсь. Потому что «Идеального голоса» на «Нетфликс» нет и никогда не было. – Она решительно входит. – Ты один?

– Да.

– А это что? – Показывает на голый матрас. – Заметаешь следы?

– Нет.

Я как на допросе.

– Лав, позволь все тебе объяснить.

– Эй, ты где? – кричит она. – Выходи!

– Лав, тут никого нет.

– Думал, я не найду тебя, Джо? Думал исчезнуть, как Форти? Но он-то опытный, а ты… Прилетел сюда на самолете, арендовал тачку и думал, я не узнаю? Боже правый… Где она?

– Лав, пожалуйста, остановись.

– Нет!

На ней синий плащ, джинсы-клеш и пушистый розовый свитер. Мне хочется прижать ее к груди и не отпускать. Она ревнует. Она не испугалась. Она не бросила меня, узнав, что я соврал и исчез вместо того, чтобы искать ее брата. Она не полиция. Она – Любовь. Вот почему из ее глаз капают слезы.

– Что ты молчишь? Ты все обо мне знаешь, а я о тебе – ничего. Зачем ты соврал про «Идеальный голос»? На «Нетфликс» его нет – ты не мог на него там случайно наткнуться. Ты не говоришь мне правду, и это мучит меня, не дает спать. Почему? Почему ты не хочешь мне довериться?

– Лав… – начинаю я, но продолжить не могу – не хватает духу.

– С самого начала я чувствовала, что ты что-то скрываешь, особенно когда ты вдруг утыкался в свой телефон. Признаюсь, порой я даже думала, что у тебя рак. Утешала себя мыслью, что ты смертельно болен и боишься признаться, разбить мне сердце.

– У меня нет рака, – заверяю ее я и сразу вспоминаю про кружку – вот та злокачественная опухоль, которая ослабляет меня, душит мою любовь. Мою Любовь…

– Я знаю, Джо. В том-то и дело. И не уйду, пока ты не скажешь правду. Я больше не могу терпеть пытку тайнами. Хватит с меня брата, который вечно исчезает, отца, которому наплевать, и матери, которая жалеет, что произвела его на свет. Я устала.

Она рыдает и отталкивает мою руку, когда я пытаюсь ее утешить.

– Нет! Мне не нужна жалость, мне нужна правда. – Вытирает глаза. – Что ты вообще тут делаешь, в гребаном Род-Айленде? Брат здесь? Кто ты такой? Мне надоели вопросы без ответов. Надоели, понимаешь?!

– Прости.

Она права: истинной любви на лжи не построишь. У нее передо мной нет тайн: она даже про Майло призналась. А я… Как я могу сказать ей правду? Ведь я убил ее брата – брата, который мучил и изводил ее и которого она готова с пеной у рта защищать перед всем миром. Это частный случай универсального закона: можно последними словами ругать свою мать, но не дай бог кому-нибудь сказать то же самое.

– Я ухожу, – бросает Лав.

– Пожалуйста, останься!

– Зачем?

– Я люблю тебя.

– Этого недостаточно, Джо. Мне надо больше.

– Знаю.

– Мне нечего тебе сказать. Сначала ты поднимаешь меня на седьмое небо, а потом выбиваешь почву из-под ног. Ты не хочешь, чтобы я была счастлива.

– Совсем напротив!

– Тогда ответь, кто ты и почему соврал про «Нетфликс».

– Лав… – снова начинаю я и снова замолкаю.

Если б мы были связаны узами брака, если б мы поехали в Вегас и обвенчались там, она не смогла бы свидетельствовать против меня в суде. Но она не жена мне. Система правосудия не признает наши отношения. А я… я хочу, чтобы она стала моей перед Богом и людьми. Хочу всю жизнь прожить с ней и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас. Хочу и после смерти, чтобы наши бренные тела покоились рядом. Хочу, чтобы она узрела силу моей безграничной любви. Без нее мне нет жизни. Я не могу ее потерять. Ибо если она уйдет, то что же останется?

– Это все? – спрашивает Лав ледяным тоном. – Ладно. Ясно, Джо. Тогда я ухожу.

В кино, когда счет идет на секунды и бомба вот-вот взорвется, герою приходится делать непростой выбор: перерезать провод и положиться на судьбу – или смириться и ждать. Своим признанием я могу убить нас, все хорошее, что между нами было. Но если я промолчу и она уйдет, у меня не будет даже шанса. Я умру без нее. Конечно, узнав правду, она может ударить, проклясть, побежать к копам. Но вдруг… вдруг это станет началом?

Не случайно при крещении человек окунается в воду. Кто-то зажимает нос, кто-то зажмуривает глаза, однако иного пути нет: чтобы возродиться к новой жизни, надо пройти испытание.

Я беру Лав за руку. Я выбираю любовь. И сознательно иду на риск. Делаю вдох и говорю:

– В первый раз я увидел «Идеальный голос», когда проник в квартиру одной девушки…

Теперь она знает все (кроме Форти, конечно). Я замолкаю; Лав сидит неподвижно и не произносит ни слова. Лицо непроницаемое, как у Мэтта Деймона в роли Джейсона Борна.

Я рассказал ей всю правду, не стал утаивать и хитрить, чтобы выставить себя непорочным героем. Признался, что украл телефон Бек, задушил Пич собственными руками. Рассказал об окровавленных страницах «Кода Да Винчи» у Бек в горле и о том, как похоронил ее в лесу. Рассказал и про кружку с мочой.

Я хотел, чтобы она почувствовала то же, что чувствовал я. Но литература – это не кино. Читая книгу, каждый сам дорисовывает кровавые подробности. Или не дорисовывает, благо текст оставляет простор для воображения. Для интерпретации. И ваш Александр Портной наверняка будет выглядеть совсем иначе, чем у меня. Когда выходишь с другом из кино, можно сразу без проблем обсудить фильм. Когда закрываешь книгу, ее сначала требуется обдумать. Лав выросла на кино, а я только что рассказал ей историю. Поэтому и не тороплю.

Я готовлюсь к худшему: к тому, что лицо моей Лав исказится ужасом и она убежит от меня с криком. Все мои женщины поступали именно так. Мать. Бек. Эми. Они бросали меня. И теперь наверняка повторится то же самое. Лав уйдет. Я почти уверен. Вся ее жизнь – это любовь; она значится в ее паспорте, наполняет ее дом, ее сердце. Теперь она заберет ее у меня, уйдет, сожалея, что снова ошиблась и выбрала не того.

Никогда и ни перед кем я не был так честен. Остается ждать… Ждать, обняв колени и полагаясь на судьбу. Я не могу заставить Лав любить меня. И все же не жалею, что открыл ей душу.