Кэролайн Кепнес – Новая Ты (страница 27)
– Ты взял ее адрес?
– Ну да.
Тянусь к его «Айпэду», Келвин отступает.
– Наше шоу – мы назвали его «Старые добрые времена» – будет полностью аналоговым, понимаешь? Никакой рекламы в «Твиттере» и на «Фейсбуке»…
– Келвин, – перебиваю я, – дай мне ее адрес.
Он уворачивается.
– Подожди. Можно я кое-что скажу?
Мать твою!
– Конечно.
– Я не могу тебе его дать.
– Какого… Почему?
– Формально она дала его не мне, а нашей импровизационной группе, так что я не могу им распоряжаться.
Делаю глубокий вдох. Я спокоен.
– Обещаю, что не скажу, кто мне его дал.
– Да… – тянет он (уже успел выкурить косячок, вот хмырь!). – Но я-то знаю правду, и мне будет не по себе.
Черт бы побрал этого ублюдка! Он трахается направо и налево с девицами из «Тиндера». Сталкиваясь с Дилайлой в «Птицах», делает вид, что не знает ее. И не смотрит сериал «Просветленная», потому что не может уловить суть, когда героиня говорит сексуальным голосом. И теперь еще вякает что-то про моральные принципы!.. Эми, мать ее, Адам – гениальная манипуляторша! Но я круче. Отшвыриваю стул.
– Будешь смузи?
– Конечно. Из кейла.
Иду в соседнее кафе, заказываю зеленое пойло, в туалете закидываю в него три таблетки оксикодона, и через двадцать минут Келвин вырубается. Достаю у него из кошелька бумажку с паролями, открываю «Айпэд», залезаю в группу импровизации и – та-дам! – адрес у меня в кармане.
Дом находится в пяти минутах ходьбы, за углом на Бронсон-авеню. Значит, Эми все это время была рядом; значит, не так уж ей и везет. Может, влезла в долги; может, нашла очередного простачка, которому врет, что предпочитает спать в своей постели; может, она и сейчас дрожит под одеялом, вспоминая мое неожиданное появление, ест замороженные «курогруди» и мажет свою наглую морду трюфельным маслом в надежде, что оно очистит ее поры и изгонит скверну.
Захожу в «Кладовку» и покупаю крашеные фиалки. Сворачиваю на Бронсон-авеню. Набираю на домофоне номер 326 – не берут. 232 – тишина. 101 – отвечает хриплый женский голос:
– Кто?
– Цветы.
На другом конце даже не спрашивают, для кого или от кого, – сразу открывают, потому что все женщины обожают букеты. И Вуди Аллен про это знает: в «Преступлениях и проступках» Анжелика Хьюстон впускает в дом незнакомца с цветами и расплачивается за это жизнью. Я вхожу в холл и бегом взлетаю по лестнице, чтобы меня не перехватила девица из 101-й квартиры, расположенной прямо напротив входной двери. Сердце дико колотится. Я останавливаюсь. Меня всего трясет, даже слышно, как цветы шелестят. Куда я иду? Зачем? Эми снова ломает мою жизнь. Надо бежать отсюда. Возвращаться к Лав. Она ждет меня, хочет меня. Она такая милая и нежная. И разбирается в музыке. Ради чего я ставлю под удар наше будущее? Что я здесь делаю?
– Надо закончить начатое, – шепчу я.
Если б только можно было стирать воспоминания, как в «Вечном сиянии чистого разума» (черт, похоже, я становлюсь как местные, раз мне приходят в голову такие банальные, идиотские мысли). Прошлое отменить нельзя, но я могу взять будущее в свои руки.
Успокаиваюсь и начинаю подъем. Каждый шаг отражается эхом от белых бетонных стен. Тихо – все спят, набираются сил, чтобы делать раскадровки для интернет-сериалов, бегать трусцой, болтать о фильмах, которые никогда не снимут, и выгуливать собак, которые их ненавидят. Поднимаюсь на третий этаж, пробую повернуть дверную ручку и сам вздрагиваю от ее скрипа. Готов спорить, этот дом еще не знал убийств.
Вскрываю замок 326-й квартиры (теперь уже никто не строит на совесть) и тихо проскальзываю внутрь. Прихожей нет, сразу за дверью гостиная, заваленная лифчиками, грязной посудой, пустыми бутылками из-под пива и журналами о знаменитостях. Диван, покрытый обшарпанным пледом, маленький телевизор. Налево проходная кухня с нелепой барной стойкой, призванной способствовать общению.
В квартире тихо, но на столе открытая пачка шоколадных хлопьев, будто кто-то начал готовить себе завтрак и на секундочку вышел.
Огибаю стойку и протискиваюсь мимо высоких барных стульев в узкий коридор с белыми стенами. В конце него распахнута дверь в ванную. Дверь слева ведет в туалет. Значит, справа вход в спальню.
Аккуратно поворачиваю ручку и заглядываю. Внутри темно и тесно. В изголовье кровати висит портрет Мэрилин Монро – белокурая сексапильная икона истинной женственности. На кровати мятое одеяло, под которым вырисовываются контуры тела. На подушке светлые немытые волосы. Дыхание сбивается. Медленно считаю. Подаюсь вперед. Стискиваю зубы. И рывком сдергиваю одеяло.
Раздается истошный визг, и в живот мне прилетает резкий удар. Я валюсь на спину, однако успеваю заметить коренастую девицу на голову ниже Эми, в черных трусах и майке. Она подскакивает и изо всей силы пинает меня в пах. Я откатываюсь в сторону, но следующий удар достает почки. Сжимаюсь в комок и получаю в копчик. Инстинктивно раскрываюсь, и снова прилетает в живот.
– Хватит, – молю я.
Еще удар. Да, я заслужил это, потому что опять слажал: не нашел Эми, сбежал от Лав. И теперь мои яйца превратились в болезненный, пульсирующий комок.
Маленькая ниндзя вскакивает на кровать, принимает боевую стойку и орет:
– Не двигаться!
Будто я могу пошевелиться после такой атаки. Будто я не разбитый, обездвиженный кусок мяса. Делаю вдох. Как же так? Где Эми? Открываю глаза. Она замечает это и воспринимает как угрозу: соскакивает с постели и бьет ногой в голову. Все исчезает: и боль, и страх, и гнев, и надежда.
Свет гаснет.
21
– Не двигаться!
Приказ явно излишний, потому что я при всем желании двигаться не могу. Пока я был в отключке, она связала меня по рукам и ногам эластичными лентами. И теперь я лежу как мумия на белом пушистом ковре. Рот тоже замотан, чтобы я вдруг не заорал. Предусмотрительная, стерва! Ходит по комнате, сжимая в руке телефон. Интересно, давно она вызвала копов? Почему они еще не приехали? Что со мной будет? Черт бы побрал эти ленты – с ними я бессилен. Хотя… Осталась единственная возможность.
И я пла́чу.
Рыдаю самозабвенно и искренне – из-за того, что мир жесток; из-за того, что дети голодают; из-за того, что Харви регулярно обновляет свой канал на «Ютьюб», а Келвин такой болван: то нюхает, то курит, то бегает по пробам, то воображает себя писателем… Я плачу по мистеру Муни и его яичнице, и по Мэрилин Монро, висящей над кроватью.
Девица хватает ножницы и подходит ближе. Плач выносить непросто. Она склоняется надо мной и разрезает ленту, зажимающую рот.
– Замолчи!
Я пускаю пузыри, хлюпаю носом, оттопыриваю нижнюю губу и подвываю:
– Спасибо тебе, спасибо!
– Хватит, – повторяет она и промокает мне лицо кухонным полотенцем.
– П-п-прости меня. Я больше не пошевелюсь, честно. Тихо буду дожидаться копов.
При этих словах она на секунду отводит глаза влево – значит, в полицию пока не звонила. Фыркает, бросает полотенце на пол, но ни телефон, ни ножницы из рук не выпускает.
– Молчать!
Я киваю.
– Прости.
Она снова принимается ходить по комнате. Почему не вызвала копов? Любая на ее месте первым делом бросилась бы набирать 911. Значит, есть какая-то причина, и это мой единственный шанс. Больше лажать нельзя.
– Они скоро приедут, – уверяю я ее.
Останавливается и бросает:
– Я сказала: тихо!
– Прости.
– Молчать!
– Обещаю. Только дай мне сказать последнее слово, пока они еще не приехали.
Вздыхает и смотрит на меня.
Выпаливаю:
– Я искал здесь свою девушку.
– Ты взломал дверь.
– Нет, она была открыта.