Кэролайн Черри – Камень Грёз (страница 46)

– Я обещал, – непререкаемо сказал Киран.

Бранвин пожала плечами, нанося и ему обиду, но это он еще мог допустить. Он и его дети – они заслужили эти обиды, будучи тем, кем они были. Киран никогда не стремился ранить в ответ, но оставался собой, и этого было достаточно. Как и Мев, даже будучи послушной дочерью. И тут он понял, что должен защищать их как отец, ибо они произошли от него, хоть Бранвин и выносила их. Киран вспомнил Кер Донн и своих родных, и брата Донкада, разлученного с ним, и своего отца, умершего в его отсутствие. Только такое место, как Кер Велл, смогло принять его как своего, ибо само было близко к Элду и привыкло к нему за долгие века; только в Кер Велле могли улыбками встречать двух подобных детей, предоставляя им стены для укрытия и валуны для лазанья и игр. Он не сможет выдать дочь свою замуж, отправив в чужой замок, чтобы завяло и засохло все, что в ней было… – если вообще сыщется жених ей, дочери Кирана Калана. И ни король, ни другой господин никогда не выберет его сына в союзники. Обычные, свойственные всем надежды трещали и рушились перед ним. Он протянул руку через стол и положил ее рядом с ладошкой Мев.

Бранвин сделала вид, что не замечает этого, поглощенная своей обидой. Но он любил ее и знал, что любим. Когда ей делали больно, она била наотмашь и считала, что права. И все же, когда мир угрожал одному из них, в Бранвин просыпалось железо. Киран знал и это, хотя об этом не догадывалась сама Бранвин, привыкнув полагаться на него; но сейчас все было иначе. Сейчас все зависело от нее, или его унесет приливом. Ведь в темноте с Кираном оставалась она, когда никто не знал, как к нему подступиться.

– Ешь свой завтрак, – промолвила Бранвин.

Когда он вышел на стену на дневной свет, Барк искоса посмотрел на него. Но Киран намерен был пройтись, ощутить солнечное тепло, услышать звуки голосов во дворе и смех детей, игравших в салки вокруг опор. Он вдыхал запахи сена и конюшни, масла и дыма, аромат пекущегося хлеба – все, чем благоухал Кер Велл. Все это радовало его нынче утром и было вдвойне дорогим после прошедшей ночи. Зеленые и коричневые краски широко раскинувшихся земель, небо – все было ослепительно ярким. Стяг над воротами хлопал, полощась на ветру. Серый камень был покрыт зелеными и белыми пятнами лишайника. Холмы устилала золотистая россыпь цветов. От этого зрелища кружилась голова. Все это было рядом с ним всегда. Киран попытался вернуться в памяти к самым мрачным смертным вещам, но каждая из них окрашивалась яркими цветами в его воспоминаниях: как Дун-на-Хейвин утром, когда туман лежал вокруг деревьев в жемчужинах росы и из него щетинился лес копий, а молния выхватывала груды трупов, лежащих, словно чучела, словно вывалившиеся из повозки мешки на измочаленной земле, – и, сколько видел глаз, вся долина была покрыта ими, а под ногами жизнь сияла рубиновым вином во впадинах среди серого марева. А в сумерки к кострам слетелись тысячи мотыльков – в безумном трепетании они бросались в пламя, и крылья их искрами рассыпались во мгле. И сердцем ужаса был сам Дун-на-Хейвин, а эти мелкие подробности лишь добавлялись к тому, что было в нем, как тишина, непоколебимая и нерушимая тишина после грома сечи, как сам запах воздуха. И даже с обожженными крыльями мотыльки продолжали лететь, вожделея, к золотому свету. Даже смерть обладала своими красками. Да, он бывал в страшных местах, где не было успокоения и негде было укрыться ни взору, ни уму. Мотыльки с обоженными крыльями, ослепленные своей страстью, будто пророчили что-то.

– Мой господин? – Барк подошел к нему сзади, а может, уже стоял какое-то время за его спиной. Киран повернулся к этому великану, чьи волосы полыхали, как пламя, а сам он казался воплощением спокойной силы – широкие плечи, сильные руки, способные на все… и ни на что сегодня утром: они свисали безвольно, без оружия, и открытое лицо выражало недоумение. Массивная голова таила недюжинный ум; но сейчас любовь и нежность струились из его глаз. Господин Кер Велла растерянно моргнул и содрогнулся от такого зрелища – или Барку лишь показалось так.

– Господин?

– Со мною все в порядке сегодня утром. – Киран глубоко вздохнул и снова повернулся к свету, к полям, к холмам. – Солнце светит ярко. Хороший день.

– Да. – Барк встал рядом и, облокотившись на амбразуру стены, тоже посмотрел вперед. Солнце блеснуло на его золотом браслете, выбелило шрамы на сильных руках и заиграло в золотисто-рыжих волосах, покрывавших их. Но его бородатое лицо все еще хмурилось в ворохе развевавшихся волос.

– Ты спал, господин?

– Кое-как. Но все же, верно, больше, чем ты. Не надо больше сторожить мою дверь. Сегодня ложись в собственную постель.

Барк, скосив глаза, посмотрел на него.

– В собственную постель, – повторил Киран.

Барк кивнул, ничем другим не проявив своего согласия.

– Вчерашний вечер мы провели в необычной компании, – заговорил Киран. – Это беспокоит тебя?

Барк долго молчал, глядя вперед через стену.

– Ну, я увидел эльфа, – промолвил Барк. – А это уже кое-что.

– И не впервые, – заметил Киран.

– Так говорят. – И Барк еще больше нахмурился. – Но то, что я видел вчера… я не уверен. Это как с войной. Юноши задают вопросы тем, кто был тогда на поле сражения, но старые воины не могут сказать точно, что они видели. А когда пытаются, то каждый раз получается новое. Как люди, увидевшие привидение, – они стараются рассказать об этом, но не могут прийти к общему мнению и сомневаются даже в собственных воспоминаниях. – Барк посмотрел на Кирана. – Вчера вечером было так же, господин. Вот так.

– Но ты все равно запомнишь. Оно будет возвращаться время от времени, чаще всего по ночам.

– Но то, что было на войне, померкло.

– Когда Элд проявляется при свете дня, это всегда кажется неправдой. Иное дело в лесах, в тени.

– Всякий раз, как я оказываюсь там, я готов ко всему, – промолвил Барк.

– Однажды ты следовал за ней.

И снова повисла тишина.

– Ты говоришь, что было так. Господин, как умер мой отец?

– И ты сейчас спрашиваешь об этом? После стольких лет?

Барк неловко пожал плечами.

– Я никогда не сомневался в нем, не сомневаюсь и сейчас. Но ты был с ним. Я не был.

– Он был у меня за спиной – я не видел, как это произошло. Но время от времени я замечал его в бою. И он был лучшим в тот день из всех, кто выехал на защиту Кер Велла.

– И все же он был за тобой.

– Было непросто идти теми путями, которыми следовал я. Да ты и сам знаешь. Ты был среди тех, кто следовал за ней в тот день.

– Так говорят, – промолвил Барк, и голос его прервался. – Мы сражались у речных стремнин – нас вел король, и Кер Велл был в двадцати милях от нас. Мы никогда бы не смогли преодолеть такой путь, будучи настолько изможденными. Но какая-то тьма опустилась на нас, словно утро и не наступало. И в этой тьме был свет или знамя – я принял его за знамя. Огни, которые мерцают в лесу и указывают путь потерявшимся: те принимают их за кого-то, кто тоже блуждает в темноте, идут за ними, а огни выводят их. Это было очень похоже – сияние во мгле. Я принял его за короля или за его знамя… А может, то был всадник. Да, то был свет, и он горел так ясно в этой тьме, что, кто бы ни увидел его, тотчас шел за ним – и человек, и все другие твари. Но цокота копыт не было слышно, или он доносился очень приглушенно. И словно кто-то звал издали… Потом все осветилось, и снова вокруг нас кипела битва, ничем не отличавшаяся от той, что мы вели у стремнины… Но мы были уже в другом месте, или и вправду сражение уже растянулось на двадцать миль.

– Она вас провела иными путями. Железо не может войти в ее владения, так что одним богам известно, какой тропой она провела вас в тот раз. – Однако и Кирану было известно это, и он похолодел, подумав об этом вторжении во владения Смерти, чуждые Ши и всякому живому человеку.

– Перед нами был свет. Вот и все, что я видел.

– Ну и хорошо. – Киран почувствовал, как похолодел камень на его шее, словно лед, словно невыносимый груз. Все вокруг вновь подернулось дымкой. Он услышал храп и топот копыт скакуна Охотницы, а потом, моргнув, снова оказался на стене среди многоцветья людского мира, и камни стены были теплыми и шершавыми под его ладонями. – О чем бишь я? А как ты видел меня в тот день?

– Как свет. Но рядом была и тень, или мне померещилось, но на твоем лице лежала тень. Но, господин, это чувство не сравнить ни с чем. Стояла такая тишина, такое страшное безмолвие, как если замереть в лесу или в каком-нибудь глухом и древнем месте, где ничего не движется… – Руки Барка покрылись гусиной кожей. Он не привык беседовать об этом. Его передернуло, и, чтобы скрыть свою дрожь, он рассмеялся, облокотившись на стену. Но смех его быстро замер. – Господин, вчера вечером все было точно так же. Даже несмотря на вино.

– Барк, что люди говорят обо мне? Сейчас. Повсюду. Скажи мне правду, даже если она горька. Что они думают обо мне – крестьяне, ткачи, стража? Что я за господин?

Барк замер, словно его пригвоздили к камню, словно то безмолвие, о котором он говорил только что, окутало их обоих.

– Господин, я – твой человек. И все это знают. Что станут они говорить мне? Но у меня есть родня в деревне – близкие матери. Они приходятся родней и Доналу. А в оружейной тебя ругают иногда, как люди ругают тяжелую работу, но, господин, они верны тебе. И говорят, что ты обладаешь Видением. А крестьяне говорят, что земля никогда еще так хорошо не плодоносила и что после войны ее словно зачаровали. И они выставляют плошки с молоком, чего раньше никогда не делали, как говорят старухи, но это надо для того, чтобы удержать волшебные народцы на своей стороне. Чтобы они сражались за нас.