Кэролайн Черри – Камень Грёз (страница 39)
«Уйди, – надрывалось сердце Бранвин, – не возвращайся, не тревожь нас снова», ибо она знала, что все полученные ею дары и все ее счастье исходят из этого крайне ненадежного источника.
И меркли волшебные дары, как и само волшебство, в памяти своих свидетелей, кроме тех, в ком текла эльфийская кровь.
Поговаривали, что в жилах ее мужа течет кровь Ши, что он из волшебного народа. Он никогда не упоминал об этом, хотя и знал, что ей что-то известно, и все же ничего не опровергал. Значит, слухи были правдивы, и такова была его судьба. Она знала, знала, что тревожит его в самых глубоких снах, где его преследует Смерть, владевшая частью его и лишь давшая ему передышку. А случилось ли это с ним где-то в Элде на самом деле, или то был лишь кошмарный сон, Бранвин не знала, ибо все ее воспоминания текли, как зыбучий песок. Но бурная ночь и впрямь повергала Кирана в черное отчаяние, которому он давал волю, когда они оставались одни и он мог не изображать веселость, напускаемую для других.
В такие ночи он почти не спал, вздрагивая при раскатах грома, и успокаивался лишь при первых проблесках рассвета. А после он смеялся и улыбался, словно ничто и не тревожило его; но она боялась таких ночей, и, когда они случались, что-то в ней сжималось и она чувствовала себя несчастной.
«Уходи, – молила Бранвин, – уходи, уходи!»
Но ей не удавалось договориться, и то и дело смутно и отдаленно, как сон, она вспоминала лицо, всплывавшее перед ней на мгновение, и свет, то отливавший зеленью, то сиявший солнцем и луной одновременно. Детям милы такие безделушки, и их легко увлечь красочными посулами. У Арафели не было детей, по крайней мере, Бранвин ничего о них не знала и считала, что эльф может испытывать зависть.
О Ши рассказывали и такое, а они могли быть так жестоки, так безрассудно жестоки.
Разве не была с ней жестока Арафель, пообещав маленькой девочке неземные красоты и заманив ее в лес, где она потеряла своего пони и чуть ли не саму жизнь?
«Пойдем, – до сих пор слышался ей голос во снах, – пойдем, ты увидишь настоящую жизнь».
Но это было лишь воспоминание, голос, столь же неразборчивый, как и черты лица.
То, что она лелеяла в своей душе сейчас, было теплым и крепким, как стены Кер Велла, – руки мужа и смех детей. За это она отдала все волшебные обещания.
«Пойдем со мной, – говорил голос, – и ты увидишь, как проходят годы, как они увядают, словно фиалки; но там, куда я иду, нет увядания. Возьми меня за руку, и пойдем, не слушай их зов».
– Бранвин.
Она обернулась, не вставая, испуганная тихим окликом мужа – так бесшумно он поднялся по лестнице, но эта бесшумность всегда была в его природе. Он протянул к ней руки, и она протянула к нему свои, и он опустился перед Бранвин на колени, и обнял ее, и погладил ей плечи, и заставил ее посмотреть ему в глаза.
– Ты плакала? – спросил Киран, ибо слезы еще не просохли на ее ресницах. – О, Бранвин, моя любовь, моя душа, теперь не надо плакать. Они спасены, в тепле и сыты, и ничего не осталось, кроме царапин и содранных коленок…
– Что они там нашли?
– Что-то… Она сказала – глупую русалку… О, не будем говорить об этом. Пустое: прошло, и больше нам нет дела.
– Они больше не пойдут к реке.
– Нет, не пойдут. Они все поняли. – Он погладил жену по волосам, нежно прижав к себе.
– Это все из-за того, что они гуляют в полях, все из-за того…
– Нельзя вырастить цветы в тени – им нужны солнце и ветер, Бранвин.
Она вздрогнула и отстранилась от него, Киран остался стоять на коленях, держа в руках ее сжатые кулаки. И долго она пыталась вернуть себе самообладание.
– Они не могут расти, как сорняки, – промолвила Бранвин. – Они не могут обманывать Мурну и убегать.
– Конечно, нет. Но с ними талисманы, и сегодня они принесли им больше чем удачу. Она придет сегодня вечером, Бранвин. Сюда.
Она не сразу поняла его.
– Нет, – ответила она.
– Как это нет? – В полном замешательстве переспросил ее муж, и лицо его исказилось. – Бранвин…
Теперь его отчаяние и недоверие – все проявилось; и тогда она сказала, поскольку никогда не вступала в открытый бой с врагом:
– Прости, я обезумела от горя, я лишь хочу мира в своем доме, лишь мира и покоя…
Киран взял ее руку и поднес к губам, но она едва ощутила тепло его дыхания.
– Бранвин. Ты слишком многого боишься.
– Чего она хочет?
У него не было ответа на этот вопрос. И глаза его выдавали какую-то тревогу, подтверждая худшие опасения Бранвин.
– Возможно, предупредить нас. Или объяснить. Не более. Возможно, это лишь знак учтивости. Она такая. Вина Ши очень учтивы. Бранвин, она – наш друг. И всегда была другом. Подумай, чьи земли после войны столь же благословенны, как наши, есть ли у кого поля зеленее, чем у нас…
– Или дети, – хрипло добавила она, – такие прекрасные и двое? Я ждала. Я ждала пятнадцать долгих лет, и всякий дом был благословенней нашего. Я нянчила дочерей служанок, мечтая о своих, я видела, как дети, которых я качала, становились невестами и женихами, прежде чем у меня родились сын и дочь. И если это благословение, Киран, то оно слишком уж медлило на пути к нам, и прости меня, прости, если я люблю их слишком сильно…
– Разве они только твои? – спросил он.
Ей нечего было ответить. Взгляд мужа обжег ее, и она вздрогнула.
– Это были долгие годы, – промолвил Киран, – но мы не можем взвалить их на плечи Мев и Келли, сокрушая их дух. Но это были хорошие годы, Бранвин.
– Это были хорошие годы, – согласилась она, – но, о Киран, если мы были столь благословенны и удача сопутствовала нам, то почему не та, обычная, которой одарены все фермерские жены? Я была лишена ее, потому и боюсь, наверное, сейчас…
– Она – наш друг, Бранвин, она спасла их.
Она задумалась, и что-то потеплело в ее сердце, и память ее прояснилась. Бранвин вспомнила свет, вошедший однажды в Кер Велл, и фигуру в ауре этого света, и голос. Она почти увидела ее, ее облик в оборванных и тусклых одеяниях, и лишь лицо не удавалось ей рассмотреть.
– Я бы хотел, чтоб ей здесь было хорошо, – сказал Киран, – за все, что мы ей должны. За ее дружбу. Бранвин, когда-то, давным-давно этот зал принадлежал им. Его называли тогда Кер Глас, не знаю, есть ли еще такое место на земле, где она может быть, одновременно оставаясь в Элде. Если бы не Арафель, я был бы мертв, да и все мы…
«Но есть же Донн, – неожиданно мелькнула у нее мысль, – где ты родился. Он тоже когда-то принадлежал им». Но Бранвин отогнала ее прочь, как поступала с любой неприятностью, охраняя свое гнездо для тех, кого любила.
– Мы накроем стол, – промолвила она, ища уверенности в привычных вещах и налагая на сверхъестественное узы приличий, как будто могла заговорить и обуздать его. «Если она окажется у меня в зале, – думала Бранвин, – если я запечатлю ее в разуме, если я смогу ей поверить и вспоминать ее потом, мне будет спокойнее; тогда я привыкну и научусь называть ее по имени».
Арафель – так ее звали, или Фокадан, то есть Чертополох, и многими другими именами. Но одного звука было недостаточно. Бранвин нужно было научиться произносить имена с душой, как это делал Киран, и у нее были все причины сделать это, ибо Кер Велл был ее домом, и она родилась здесь, и в ней текла южная кровь – кровь королей и неприятеля, поверженного Арафелью. Эти камни принадлежали Бранвин, и она знала их магию, и все, что являлось сюда, ступало по ее земле. Здесь она могла выучить и наконец запомнить столь важное ей, не дать ему померкнуть, как оно меркло для других.
Бранвин все еще была сильна. Ее выбрал себе в жены ее муж, чтобы привычно стареть рядом с ней; и она выносила его детей – об этом думала Бранвин и ощущала себя в безопасности за стенами Кер Велла.
– Так, любовь моя, – промолвил ее муж и коснулся губами ее лба. – Ты увидишь. – Он повернулся с очень серьезным и задумчивым видом. – На восходе луны.
Прошло довольно много времени, прежде чем вернулся Барк, ибо он в поисках детей дальше всех углубился в леса, и то, что он видел там – или ему показалось, что видел, – он знал, еще долго будет преследовать его ночами.
– Они в порядке? – повторил Барк слова своего господина, что сам вышел к воротам навстречу ему. – Слава богам. – И тут же отвернулся к лошади, устыдившись, что так ослабел, что глаза щиплет от пота, а может, и от другой влаги. Он снял с седла лук и колчан и перекинул их через плечо, прежде чем отдать своего скакуна в руки дожидавшихся конюхов.
– Налейте ему чашу эля, – распорядился Киран. – Приходи в зал, как только разденешься. Я хочу поговорить с тобой.
– Да, – ответил Барк, учтиво кивнув вслед своему господину. Его окружили Донал, его двоюродный брат по материнской линии, Ризи, сын Дру, самый младший из шестерых братьев, а также и другие, кто принимал участие в поисках. Мальчик взял у Барка лук и колчан, другой – измазанный грязью плащ.
– Кто нашел детей? – спросил Барк. – И где их нашли?
И странное молчание повисло меж людьми.
– Сам господин, – промолвил кто-то, но чувствовалось, что он говорит не все.
– Пойдем, – сказал Донал, беря его за руку. – Пойдем наверх.
Барк поднялся в оружейную и повалился на скамью, расстегивая пряжки и освобождаясь от доспехов и пропитанных потом одежд. Донал и Ризи стояли рядом, и целый выводок пажей вбегал и выбегал с тазами и полотенцами.