Кэрол Лоуренс – Сумерки Эдинбурга (страница 72)

Лицо Дикерсона приобрело свекольный цвет.

— Ну так я пошел к вашей тете, сэр?

— Идите, — кивнул Иэн. Он постоял, глядя, как Дикерсон убегает от него в сторону университета, торопливо переставляя короткие ножки, и пошел домой.

Вдруг, как настырный нежеланный попутчик, навалилась огромная усталость. Кости заныли, а ноги внезапно стали такими тяжелыми, что Иэн едва их переставлял. Справа в ребрах, куда пришлось несколько ударов, при каждом шаге вспыхивала боль. Перед глазами возникло лицо Эдварда Райта, его буравящие светлые глаза проникали, казалось, в самую душу.

Добравшись до квартиры, Иэн с удивлением обнаружил, что дверь не заперта. Сперва он решил, что попросту забыл ее закрыть — измотанность сделала свое дело, но уже в следующий момент напряженно замер. Внутри кто-то был. Он скользнул внутрь, не закрывая за собой дверь. На цыпочках добравшись до гостиной, Иэн услышал храп.

Дональд грузно распростерся на кушетке в неестественной позе, будто рухнул сюда без сознания. Одна рука была закинута на подлокотник, вторая безвольно повисла над ковром. Вид был растрепанный, на лице виднелись царапины, сбитые костяшки пальцев кровоточили. На верхней губе запеклась кровь. В комнате удушливо воняло алкоголем.

Иэн хотел было развернуться и уйти, но замер, глядя на брата и чувствуя, как вспыхнувшая в душе ненависть борется со все же остающейся там любовью. Образы счастливого детства боролись с отвращением от вида того, во что превратился брат. Ну почему ему нужно было явиться именно сейчас, когда на кону стояло столь многое? Иэн резко развернулся, задев приставленную к стене кочергу, которая с грохотом упала на доски пола. Дональд пошевелился и открыл глаза.

— Привет, — негромко сказал он, — стоишь поди и думаешь, чего я тут забыл.

Его язык заметно заплетался от выпитого.

— Не вижу ничего удивительного в том, что ты в стельку пьяный и избитый валяешься на моей кушетке.

— Да успокойся ты! — сказал Дональд, не без труда усаживаясь и вглядываясь в лицо брата. — Господь милосердный, а с тобой-то что стряслось?

— Подрался.

— Ну так чья бы корова мычала.

— Где ты был? — спросил Иэн.

— А тебе-то что?

— Выглядишь так, будто тебя сюда кот за шкирку притащил.

— Кстати говоря, я его накормил, а потом он сбежал в свою хитроумную дверку. Сам делал?

— Кто тебе нос расквасил?

— А тебе? — спросил Дональд и громко рыгнул.

— Ты пьян, — поморщился Иэн.

— Самую чуточку разве, — сказал Дональд с потешной интонацией нашкодившего школьника.

— Да ты ж в хлам наклюкался! — огрызнулся Иэн глазговским выражением своей тетушки. — На меня твое очарование не действует. На нашу матушку покойную, упокой Господь ее душу, — да, но…

— Ух ты! Уже и мать вспомнил?

— Она избаловала тебя, вот и получился эгоист конченый.

— Просто добра ко мне была — не то что отец!

— То, что он со мной любил возиться, твоих бесчинств никак не оправдывает!

— Возиться любил? Ничего себе ты преуменьшаешь!

— Я, что ли, виноват, что больше ему нравился?

— Считаешь себя великим детективом. — сказал Дональд, нетвердо вставая на ноги, — а в делах семейных слеп, как мышь летучая.

— Ты никчемный пьяный…

Дональд прервал его невеселым смехом:

— О нет! Вряд ли я когда-нибудь так набраться смогу, чтобы все то забыть, что он со мной творил.

В голосе брата прозвучало что-то такое, от чего по спине у Иэна побежали мурашки.

— Думал, изменить меня сможет, — продолжил Дональд, — мужчину из меня сделать, закалить.

— О чем ты?

— Есть вещи, которые попросту нельзя изменить, да только он этого так и не понял.

— Да о чем ты говоришь-то?

— Ради всего святого, Иэн! Проснись уже! Ты хоть помнишь, каким он мог становиться?

— Ну, строг бывал, да, но…

— Строг? Да он же чертовым тираном был!

— Ты преувеличиваешь.

— А это тоже преувеличение? — Дональд закатал рукав, обнажив небольшую круглую впадину с зарубцевавшимися коричневыми краями.

Сердце Иэна сжалось.

— Что это?

— Ожог сигаретный.

Иэн потрясенно уставился на брата:

— Хочешь сказать, что… он…

— Да. И не единожды.

— Боже правый… — Иэн тяжело опустился на кушетку. Ему казалось, что голова внезапно раздулась, став вдвое больше, а в ушах стоял оглушительный звон.

— Они договорились, что тебе ничего говорить не станут. Причем она в этой истории не меньше его участвовала. Сор выносить не хотела.

— Но зачем? С чего ему такое с тобой творить понадобилось?

Дональд горько усмехнулся:

— Он сказал мне, что делает это для моего же блага — так, мол, я настоящим мужчиной научусь быть. Очевидно, я его представлениям о том, каким сын должен быть, не соответствовал. Неправильным казался. — Дональд невзначай провел тыльной стороной ладони по заблестевшим серым глазам. — Тебе, наверное, все это ужасно неприятно слышать — так ведь, брат? Ты же любишь, чтобы все чисто и аккуратно было. Да только люди не такие — вся наша жизнь не такая, понимаешь? Неряшливая она, непредсказуемая и пугающая. Как ни пытайся, а всего в жизни никак не учтешь, Иэн. Только-только решишь, что устроил все как надо, и тут же — бац! — новая неожиданность.

— Откуда у тебя кровь? Что с тобой стряслось?

— Ничего.

— «Из ничего не выйдет ничего»[57].

— Господи, Иэн, тебе Шекспира цитировать не надоело?

— Да расскажи, что случилось-то.

Дональд потер шею и плюхнулся обратно на кушетку.

— Я не душил детей, если ты об этом.

Иэн молча пошел во вторую спальню, вытащил из рюкзака колоду карт и, вернувшись в гостиную, протянул ее брату:

— Откуда у тебя это?

Дональд отвел взгляд:

— В карты выиграл.

— А я думал, ты бросил.