Кэрол Лоуренс – Сумерки Эдинбурга (страница 20)
— Видать, там ты свою шишку и заполучил, да?
— В «Шотландце» не придумали ничего лучшего, как сочинить для убийцы кличку в духе бульварных романов, — сказал Иэн, игнорируя ее замечание.
— Да-да — Холирудский душитель. Но признай, что-то в этом есть.
— И ты туда же! — Иэн застонал.
— Я просто хочу сказать, что кличка вполне себе подходящая. Главному инспектору Крауфорду понравились мои фотографии? — спросила она, искусно меняя тему.
— Да, и он попросил передать тебе кое-что.
— Правда? — спросила Лиллиан, вновь откусывая нитку. Она постоянно теряла свои портняжные ножницы, потому что кроме шитья то и дело использовала их по хозяйству — подрезала пионы, резала бечевку и много еще чего другого. Иэн не раз предлагал ей купить вторую пару, но тетушка постоянно отказывалась, говоря, что ей вполне нравятся уже имеющиеся. Вот только они почти никогда не попадали в швейную корзину, и ей неизменно приходилось прибегать к помощи собственных зубов.
— Главный инспектор Крауфорд хотел спросить, не согласишься ли ты занять должность штатного фотографа при городской полиции Эдинбурга.
— Так и сказал? — буднично спросила Лиллиан, улыбнувшись кончиками губ. — Забавно.
— Что скажешь?
— Я никогда не собиралась обращать свои таланты на расследование преступлений — как, впрочем, и ты — до того, как… — Тут тетушка закусила губу и отвернулась. — Теперь же ты ни о чем другом и не думаешь. Иэн, поверь мне, женщины не кусаются.
— «Что есть любовь? Безумье от угара»[14].
Лиллиан наморщила нос:
— Надеюсь, ты не делаешь этого перед своим начальником.
— Чего?
— Шекспира не цитируешь.
— А почему бы и нет?
— Его это наверняка весьма раздражает.
— А мне нравится его раздражать.
— Кажется, у вас идеальные отношения, — сказала Лиллиан, выбирая из швейной корзины новую катушку.
— Можно тебя кое о чем спросить?
— Конечно, — откликнулась ока, подливая себе чаю.
— Родители… они были счастливы вместе?
— Ты же вряд ли станешь прислушиваться к советам своей старой тетки. — Тетушка Лиллиан молча встала из-за стола и, подойдя к гардеробу красного дерева, вытащила из нижнего ящика приготовленную для починки скатерть.
— Ах, тетушка, всем бы нам быть такими молодыми, как ты, — это было откровенной лестью, но Иэн знал, что тетушка не сможет не поддаться.
— Да ну тебя, — сказала Лиллиан, неожиданно переходя к своему глазговскому акценту.
— Что за совет, тетушка?
— Оставь мертвых лежать в покое. Только зря себя мучаешь.
— Ты говоришь, как главный инспектор Крауфорд.
— Тогда он мудрей, чем я думала.
Иэн поднялся с места, подошел к окну и, отдернув штору, поднял глаза к холодной жестокой луне, с ухмылкой уставившейся на него со своего бесконечно далекого насеста в ночном небе.
— Ты с тем же успехом можешь попросить луну не светить, тетушка.
Она покачала головой:
— Ты сын своей матери, благослови Господь душу Эмили. Она была упрямой, как и положено шотландке.
— А ты? — Иэн повернулся от окна.
Она вскинула бровь и выпрямилась в кресле:
— А я — упорная. Чувствуешь разницу?
— Я знаю, что ты не веришь в Бога, да только благослови тебя Господь, тетушка. — Иэн откинул голову и громко расхохотался.
— А сам-то веришь? — Лиллиан улыбнулась и принялась продевать в иголку новую нитку.
— Мне этот вопрос кажется не имеющим значения.
— Вопрос о существовании добра и зла?
— Я не понимаю, при чем тут Бог. Если ты добродетелен лишь для того, чтобы избежать проклятия и оказаться в раю, разве это не означает, что ты думаешь лишь о самом себе?
— Твой брат так же думает?
Иэн быстро взглянул на нее, но Лиллиан была полностью поглощена работой — возможно, чтобы избежать его взгляда.
— Не знаю.
— Он был таким блестящим юношей, — вздохнула Лиллиан, подметывая край скатерти.
— Он чертов гений, — пробормотал Иэн. — Но это его не оправдывает.
— Отчего ты так жесток к брату? Он очень тяжело переживал гибель родителей.
— А я нет?
— У Дональда не такой сильный характер. — Лиллиан отодвинула шитье и накрыла руку племянника своей. — Он ведь всегда был легковозбудимым и чересчур чувствительным мальчиком, ему досталась мрачность твоего отца. А ты больше похож на мать. Это ж она была краеугольным камнем всей семьи.
— Дональд гораздо умней меня.
Лиллиан грустно улыбнулась:
— Порой чем ты умней, тем сложней быть счастливым.
— Я не про счастье говорю, а про то, что надо делать дело.
— Так, может, Дональд и делает то, что должен делать прямо сейчас? — Лиллиан положила руку на плечо Иэну.
Иэн взглянул в ее участливые голубые глаза и вздохнул:
— Ах, тетя, если бы все люди были как ты!
— Что ж, — сказала она, — я рада, что ты наконец-то смог оценить меня по достоинству. И скажи своему начальнику, что я с радостью принимаю предложение. Еще чаю?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ
Замерший на пустынной темной улице человек поднял взгляд к башням Эдинбургского замка, свет которых тускло пробивался сквозь пелену тумана. Его левая рука сжимала в кармане шелковый шарф. Вечер воскресенья был не лучшим временем для охоты, к тому же после дождя, заливавшего город всю предыдущую неделю, кругом было сыро и воняло плесенью. Вконец измученные скверной погодой горожане думать забыли о пабах. Все сидели по домам перед каминами, тепло укутавшись и прихлебывая сдобренный виски чай или горячий ром. Слабаки никчемные, подумал он, глядя, как выскочившая из-за мусорного ящика жирная крыса протискивается между прутьями канализационной решетки.
Он зашел в укромный проулок, и в этот момент снова начал накрапывать колючий мелкий дождь. Остановившись у бочки, до краев заполненной дождевой водой, он стряхнул со своего пальто несколько капель и привалился к холодной каменной стене. Он вожделенно перебирал пальцами шарф в своем кармане. Такой ночью вести дела было опасно — слишком уж тихо в городе, его легко может заметить кто-нибудь. Когда улицы кишат праздными гуляками, вероятность выделиться из толпы и остаться в чьей-то памяти гораздо меньше. Осторожность, являющаяся, как известно, лучшей частью доблести, была и неотъемлемой частью свода его собственных правил.
Когда случайный прохожий замечал в пустынном винде или клоузе распростертую на земле фигуру, то чаще всего полагал, что это очередной упившийся бродяга — обыденное зрелище, нечего и глядеть. А он любил постоять рядом с трупом, наслаждаясь своим триумфом. А еще, когда кто-то все же решался подойти, он был достаточно близко, чтобы видеть изумление и ужас на лице обнаружившего дело его рук. К моменту же прибытия полиции он был уже далеко — не стоило искушать удачу.
Он вздохнул и, прислонив голову к стене, вспомнил последнего. По привлекательности, конечно, со Стивеном Вайчерли и рядом не стоял, зато здоровяк, крепкий и очень сильный — чисто бычок молодой. Хотя, конечно, силы ему не хватило, как им всем не хватало ее в самом конце. А злость из него так и перла — как же страстно парень жаждал драки! Закрыв глаза, он живо вспомнил, как это мощное тело билось под его руками в отчаянных усилиях вырваться. При мысли о нем, крепком и упругом, жизнь и смерть которого были на кончиках его собственных пальцев, в паху стало тесно. Он мог оборвать эту жизнь одним движением удавки, с той же легкостью, с какой задувают свечу. Чуть ли не с раскаянием вспомнилось посетившее его тогда мимолетное желание не убивать жертву — не из жалости, а дабы продлить момент.
Его дыхание участилось, в брюках стало еще теснее, пальцы еще крепче стиснули в кармане шарф. Другой рукой он освободил свою вздыбленную плоть и стал оглаживать ее, заново переживая последнюю победу. Он вспоминал жаркое и резкое дыхание парня у своего уха — вспоминал, как вжался лицом в щеку жертвы, туже затягивая шарф. Поняв тогда, что парень вот-вот обмякнет, он ослабил хватку, позволив ему сделать еще пару вдохов, а затем окончательно затянул петлю…
Сладкая дрожь прошла по всем его членам, и он затрясся, смешивая свое семя с бегущими по мостовой ручейками усилившегося дождя, а потом замер, глядя, как они исчезают в жерле канализационных решеток, чтобы глубоко под землей смешаться с тайными грехами всех жителей этого города. Он подставил руку под поток воды, падающей в бочку, и кончики губ приподнялись в улыбке.