Кэрол Лоуренс – Кинжал Клеопатры (страница 9)
Сегодня был один из хороших дней – карандаш в ее руке летал по странице, не поспевая за быстро вращающимися мыслями. Писательство представляло собой ряд откровений и осознаний в лучшем их проявлении. Сам процесс изложения впечатлений на бумаге помогал ей понимать свои мысли и чувства. Будто сама статья не только извлекала факты и наблюдения из ее головы, но и создавала их в процессе.
Час спустя она все еще сидела, сгорбившись, над своей работой, когда ее коллеги, пошатываясь, вернулись после обеденной трапезы с сонными глазами и полными пива и устриц животами. Фредди Эванс неторопливо вошел в комнату и плюхнулся за свой стол, который стоял рядом с ее.
– Добрый день, мисс. Не видел вас весь день. – Штатный фотограф «Геральд» Фредди был невысоким и мускулистым, с густой копной волос песочного цвета. Все его лицо покрывали веснушки, отчего почти не был виден натуральный цвет его кожи. Сегодня его лицо было розовее, чем обычно, – без сомнения, результат обеда в пивном пабе «У МакКалистера», любимом месте многих, кто работал в Печатном дворе. Фредди был неплохой: он любил разыгрывать из себя негодяя, но был добродушным и благонамеренным, без какой-либо злобы, которую некоторые из ее коллег проявляли по отношению к ней. Он был родом из лондонского Ист-Энда, и его самоуверенная, непринужденная манера держаться противоречила тому факту, что он был очень хорошим фотографом.
– Я была на вечеринке в саду, – сказала она.
– Неплохо, – сказал он, убирая прядь волос со лба. Выгоревшие на летнем солнце за несколько месяцев, его волосы приобрели цвет и структуру соломы. – И где проходила вечеринка?
– У Асторов.
– О-о-о, разве вы не важная особа? – сказал он, откидываясь на спинку стула так сильно, что тот чуть не опрокинулся.
– Нет, друг мой, она больше аристократка, – раздался голос у них за спиной. Элизабет подняла глаза и увидела приятеля Фредди – Тома Баннистера. Высокий и жилистый, лицом Том напоминал собаку породы бассет-хаунд: у него были мешки под глазами, хотя ему было всего двадцать семь. Родом из Йоркшира, он приехал из Лондона вместе с Фредди после нескольких лет работы в «Гардиан» – самой либеральной газете страны. «Геральд» вряд ли можно было назвать прогрессивной газетой, тем не менее определенный престиж у нее был. Если не считать того, что Том выпивал слишком много эля за обедом, он был одним из самых трудолюбивых фотографов газеты. Они с Фредди по-дружески соревновались и, когда не работали, редко проводили время не вместе.
– Том прав, – сказал Фредди, улыбаясь Элизабет. – Вы больше аристократка, ведь так? – В «Геральд» ни для кого не было секретом, что она происходила из знатной старинной семьи со средствами, и слово «особа» было жаргоном для такого человека. «Особы» принадлежали к нуворишам, и, поскольку они заработали свое богатство совсем недавно, нью-йоркская элита не слишком высоко ценила их. Ярким примером были Асторы и им подобные.
– Аристократка? Она? Сомневаюсь в этом, – все трое обернулись и увидели Саймона Снида, крадущегося к ним. – Чтобы быть аристократкой, нужно принадлежать к высшим сословиям, – сказал он, скрестив руки на груди и скривив губы в усмешке.
– Что вы знаете о сословиях, Снид? – сказал Том, и его бледное лицо стало темно-пунцовым. – Я слышал, ваша мама была посудомойкой.
Снид сделал шаг к нему.
– На вашем месте я бы извинился за это замечание. Конечно, если вы не хотите, чтобы ваше лицо подправили. Хотя, на мой взгляд, вам бы это не помешало.
Том не дрогнул, хотя Элизабет видела, как подергивались его пальцы, а кадык подпрыгивал вверх-вниз, словно пружинка.
Фредди протиснулся между Томом и Саймоном Снидом, сжав кулаки.
– Сначала вам придется пройти через меня, Снид, – спокойно сказал он. Будучи на несколько сантиметров ниже Снида, Фредди был сложен как бульмастиф: в сравнении с его массивными мускулистыми плечами шея казалась совсем маленькой.
– С удовольствием, если вы соблаговолите выйти, – также спокойно ответил Снид.
– Что здесь происходит? – потребовал Карл Шустер, входя в комнату. Он направился к ним, его большие ноги тяжело ступали по голому деревянному полу.
– У нас просто была небольшая дискуссия, – ответил Снид.
– Это правда? – спросил редактор, поворачиваясь к Фредди.
– Да, шеф, – ответил Фредди. – Это просто обычная дискуссия.
– Что ж, займитесь этим в свое свободное время, – нахмурившись, ответил Шустер. – Вы уже закончили свою статью? – спросил он Элизабет. – Нам нужно поместить ее в завтрашний выпуск, иначе «Сан» нас обгонят.
– Репортер «Сан» также присутствовал у Асторов? Я не видела…
– Просто принесите мне ее к четырем, хорошо? – сказал он, выходя из комнаты не оглядываясь.
– Увидимся с вами позже, – сказал Снид Фредди, прежде чем неторопливо уйти.
– Надеюсь, нет, – пробормотал Фредди. Когда Снид ушел, он повернулся к Элизабет, ухмыляясь. – Не беспокойся о таких, как он, пока я рядом.
Элизабет улыбнулась. Она считала Фредди милым: в нем сочетались хвастовство парня из Ист-Энда и мальчишеское обаяние. С того момента как она появилась в «Геральд», он взял на себя роль защитника, проявляя в равной степени гордость и высокомерие. Несмотря на свою решимость излучать уверенность, Элизабет успокаивалась в его присутствии.
Вернувшись к своей работе, она сосредоточилась на том, чтобы закончить статью, сдав ее за пятнадцать минут до крайнего срока. Ее мысли были совсем в другом месте: ей не терпелось уйти из «Геральд» и вернуться в квартиру на третьем этаже в Бауэри. Надев шляпку и перчатки, она быстро спустилась по мраморной лестнице на первый этаж и вышла на улицу, где светило послеполуденное солнце. Дождь прекратился, но с земли начал подниматься туман, отражая золотистый свет на влажных булыжниках, пока Элизабет быстро шла к железнодорожной станции «Парк-Роу».
Глава 8
Час пик еще не наступил, поэтому в поезде было не так многолюдно, и Элизабет заняла место у окна, глядя в него на клубы дыма, поднимающиеся из-под локомотива, пока поезд, пыхтя, мчался в центр города. Воздух был густым от сажи и пепла, и она видела, как ее мать качает головой, озадаченная ее выбором транспорта: «Такой грязный и вонючий! С какой стати кому-то, кто может позволить себе комфортно передвигаться, хотеть…»
Ее размышления были прерваны витриной магазина с коваными перилами и старомодной надписью:
Ее немецкий был достаточно хорошим, чтобы понять, что написано на вывеске: «Герман Вебер – мясник. Наивкуснейшее мясо». Она быстро встала и чуть не упала на пол, когда машинист резко затормозил перед следующей остановкой.
Выйдя из поезда, она направилась обратно к магазину. Эта часть Бауэри находилась на южной окраине района, известного как Маленькая Германия, или
Высокий мужчина в холщовом фартуке и котелке стоял перед мясной лавкой, покуривая трубку с замысловатой резьбой. У него были усы, похожие на щетку для обуви – темные, густые и пушистые, – а рукава рубашки, закатанные до локтей, обнажали мускулистые предплечья. На вид ему было чуть за сорок, отчего этот мужчина с властным видом напомнил Элизабет самого мистера Вебера. Рыжая кошка обвила своим гибким телом его голень, приподняв хвост и держа глаза полузакрытыми – воплощение кошачьей безмятежности. У многих магазинов города были свои усатые друзья, и Элизабет с трудом могла представить себе лучшую жизнь для животного, чем в мясной лавке. Она позавидовала этому простому счастью.
Светский этикет запрещал уважаемой молодой леди приближаться к незнакомому мужчине на улице. Глядя в темное окно третьего этажа, она размышляла, что делать, как вдруг мясник постучал своей трубкой о железный поручень, вытряхнул остатки пепла и вернулся в свою лавку.
Элизабет посмотрела на квартиру на третьем этаже, но не увидела никакого движения за темными окнами: в ней не прослеживалось признаков жизни. Она уже собиралась войти в мясную лавку, когда услышала позади себя шипение:
– Псс, мисс! Сюда, мисс!
Обернувшись, она увидела женщину неопределенного возраста, с бугристой кожей и проницательными темными глазами. Ей могло быть как сорок, так и восемьдесят лет. Пьянство и разгульная жизнь уже сказались на ней, сделав кожу тусклой, а кости истонченными. Она стояла перед салуном «Запойная ворона» через две двери. Таких заведений на Бауэри было множество, часто по три и более на квартал.
Одетая во все черное, с выдающимся тонким носом и острыми скулами, женщина напомнила Элизабет ворону. И вправду, при каждом шаге в ее сторону женщина проявляла настороженность, подобно птице: начала оглядываться по сторонам, быстро вертя головой, словно проверяла, нет ли опасности. Ее настороженность казалась излишней. Все на улице, казалось, были поглощены своими делами, спеша, как типичные жители Нью-Йорка. Считалось, что людям, приехавшим в город из других мест, хватало всего месяц, чтобы начать быстрее ходить, быстрее говорить и даже быстрее есть и пить.