Кэрол Лоуренс – Кинжал Клеопатры (страница 8)

– До свидания, – попрощалась Элизабет и свернула на широкую Пятую авеню.

– Надеюсь увидеть вас снова! – крикнул он ей вслед.

Она помахала, не оборачиваясь. Девушка повторяла себе, что его нетерпеливость была лишь проявлением подростковой влюбленности, но, несмотря на это, что-то в юном Джеке Асторе тревожило ее.

Глава 6

Он стоял у окна своей гостиной, глядя на город, раскинувшийся перед ним, как послушный любовник. Его сограждане сновали туда-сюда, полагая, что их жизни важны, что они что-то значат. Вытирая пот со лба, неся пакеты, зажатые под мышками, и держа сопливых детей на руках – все они были рабами привычек, условностей, мнений окружающих, думая, что могут управлять своей судьбой. Они трудились, потели, спали и ссорились на грязных, переполненных людьми улицах, потому что верили, что смогут облегчить свою участь, если только будут работать достаточно усердно. Они пересекли пенящиеся, охваченные штормами океаны и суровые, враждебные пустыни, чтобы высадиться на этом берегу, в надежде на будущее, о котором они едва осмеливались мечтать на своей родине. Они прибывали толпами, стаями, стадами, ордами – спасаясь от чумы, голода, преследований и нищеты. И высаживались, запыхавшиеся и измученные, в шумном порту Нью-Йорка.

Надежда на новое начало заложена в самом названии города – Нью-Йорк. Они считали, что, прибыв сюда, обеспечат себе светлое будущее. Но ему было виднее.

Налив себе чашку ромашкового чая, он отпил из хрупкой фарфоровой чашки с крошечными розовыми цветами, пока Клео терлась о его ногу. Он наклонился, чтобы почесать ее за ушками, и она лизнула его палец своим шершавым языком.

Город, который, как они верили, принял их, на самом деле пережевывал их и выплевывал, как ненужный мусор. Никакая упорная работа, усилия, амбиции и доброжелательность не помогут добиться успеха в городе, в котором так много зла и коррупции.

Он осознавал все это, и понимание такого положения дел давало ему власть над кроткими овечками, населявшими многолюдные и безжалостные улицы и переулки. Они считали, что такие адские дыры, как Файв-Пойнтс, Руж-Эллей и Уотер-стрит, не соответствовали такому доброму и всепрощающему городу. Но он знал, что они были его сердцем, и то, что там происходило – блуд, азартные игры, воровство, драки, бойни, – определяло жизнь в Нью-Йорке. Он был огромным, безличным и высосал бы из вас жизнь, не будь вы осторожными. Или же удачливыми, умными и богатыми. Большинство несчастных душ, которые вышли из переполненных пароходов на его берега, не имели ничего из этого.

Допив чай, он вытер рот накрахмаленной салфеткой из белого льна. Бедолаги за его окном спешили в пивные бары и таверны или же в бакалейные лавки на углу, в которых торговали дешевым спиртным. Они стремились смыть с себя грязь прошедшего дня кружкой эля, рюмкой виски или стаканом джина.

Но он не пил, не курил и не посещал опиумные притоны, спрятанные в тускло освещенном подвале на Мотт-стрит. Он сохранил свое тело незапятнанным, его разум отточен годами привередливой жизни, чтобы вознести его над смердящей толпой и зловонными улицами. Вздохнув, он отвернулся от окна и неторопливо направился на кухню. Всегда верная Клео последовала за ним по пятам.

Нью-Йорк был мрачным, грязным и опасным. И он был его игровой площадкой.

Глава 7

– Что она сказала? – затаив дыхание, спросила мать Элизабет, расхаживая перед эркером, выходящим на Пятую авеню. Элизабет зашла переодеться, и ее рассказ о встрече с миссис Астор привел Катарину в замешательство. Теперь ее мать делала то, что и всегда, когда была взволнована или встревожена, – ходила взад-вперед, заламывая руки. – Скажи мне точно, что она сказала! Не утаивай ничего.

– Что она скоро зайдет к нам.

– Ты совершенно уверена, что она произнесла именно эту фразу – что скоро зайдет ко мне?

– О, мама, неужели ты думаешь, что я не знаю значение этого слова?

– Нет, – сказала Катарина. – Но ты совершенно уверена…

– Не спрашивай меня об этом снова.

– Какой она была?

– Притворялась более суровой, чем есть на самом деле. И гораздо более мудрой, чем люди о ней думают.

– Да-да, – сказала Катарина, заламывая пальцы. – Но что насчет ее одежды, манер? Действительно ли ее драгоценности так прекрасны, как говорят? Ее дом действительно такой великолепный, как все утверждают?

– Я должна вернуться в редакцию «Геральд», – сказала Элизабет, натягивая перчатки.

Увидев их, ее мать нахмурилась.

– Элизабет, это хлопок?

– Полагаю, смесь хлопка и шелка.

– Почему бы тебе не надеть что-нибудь получше? Ты ведь можешь позволить себе носить лайковые перчатки. Например, те, которые я подарила тебе на прошлое Рождество.

– Потому что сейчас лето, а я не люблю душную одежду.

Катарина покачала головой.

– Так люди будут расценивать твой социальный статус, как низкий…

– Ну и пусть, – воскликнула Элизабет. – Может, таким образом люди будут более охотно разговаривать со мной, если посчитают, что я ближе к ним по социальному статусу.

– Надеюсь, ты проявляешь некую осмотрительность в отношении того, с кем общаешься, – сказала ее мать, надменно шмыгнув носом.

Элизабет в отчаянии всплеснула руками.

– Я – журналистка, мама! Я не собираюсь провести остаток жизни, посещая вечеринки высокомерных светских дам…

– Не понимаю, что в этом ужасного.

– То, что снаружи огромный, бескрайний и полный приключений мир, – сказала Элизабет дрожащим от волнения голосом. – И я собираюсь изучить его настолько, насколько смогу.

– Тебе следует больше заботиться о своей безопасности, моя дорогая, – сказала Катарина, похлопав ее по руке. – Мир гораздо опаснее, чем ты, похоже, считаешь.

– Из-за таких установок женщины и лишаются возможности прожить полноценную и захватывающую жизнь! – нетерпеливо воскликнула Элизабет.

– Захватывающая жизнь – совсем не та, какой ты ее считаешь, Элизабет. Ты думаешь, что знаешь все, поскольку училась в колледже. Но это не так, и мне больно говорить тебе это.

– Я не утверждаю, что знаю все, мам. Я лишь хочу, чтобы мне позволили жить своей жизнью, без груза старых ценностей, сдерживающих меня.

Ее мать ничего не ответила, и Элизабет испугалась, что ранила ее гордость. Катарина была щепетильна в вопросе своего возраста, и ей только что напомнили, что они принадлежат к разным поколениям. Она казалась застигнутой врасплох, безмолвно уставившись в пол.

– Не сердись на меня, – мягко произнесла Элизабет, быстро целуя ее в щеку. – И спасибо тебе за платье. Оно прекрасно – даже миссис Астор так сказала. – Это замечание, разумеется, было ложью, и Элизабет была немного шокирована, что произнесла его.

Лицо Катарины просветлело, но, прежде чем она смогла ответить, Элизабет вышла за дверь. Злясь на себя за то, что придумала глупую ложь, чтобы успокоить чувства своей матери, она вздохнула и покинула дом. Ожидая карету перед городским особняком родителей на Пятой авеню, Элизабет услышала звуки этюда Шопена, доносившиеся из гостиной. Она узнала в нем ноты опуса 10, номер 4, и мастерство ее матери в этом сложном произведении захватывало дух. Элизабет слушала, как ее мама виртуозно исполняет композицию в престиссимо[18] и легко справляется с грохочущими басами октавы – несмотря на свою хрупкую фигуру и маленькие руки. Катарина играла на пианино энергично и задорно, как какой-нибудь мужчина-виртуоз. И снова Элизабет удивилась, как кто-то может быть таким одаренным и в то же время столь старомодным.

Элизабет добралась до редакции «Геральд» вскоре после того, как почти все работники разошлись на полуденную трапезу, которая могла длиться часами в такой неспешный день без новостей. Обычно в подобные дни мужчины направлялись в ближайший устричный бар, в котором предлагали дешевый эль на разлив в больших количествах. С облегчением обнаружив, что в офисе тише, чем обычно, Элизабет устроилась за своим угловым столом на третьем этаже с видом на Уильям-стрит. Деревья вдоль улиц выглядят поникшими в разгар позднего лета: листья сухие и увядающие, словно им не терпится сдаться порыву осеннего ветра.

Ей дали это место в кругу репортеров, спрятанное за колонной, рядом с маленьким, довольно грязным окном, потому что до этого здесь никто не хотел сидеть. Однако ей нравился этот укромный уголок оживленного отдела новостей. Она дорожила относительным уединением, так же как и потрепанным, подержанным письменным столом со скрипучими ящиками и поцарапанной поверхностью. Может, он и старый, но зато сделан из хорошего тяжелого дуба. Такой же прочный и надежный, как старый друг. Быть независимой женщиной-специалистом захватывало. Ей не хотелось подражать комфортной, бесцельной жизни матери, наполненной вечеринками, зваными ужинами и бесконечными прогулками по популярным музеям и модным бутикам. Несмотря на свою одаренность и красоту, Катарина ван ден Брук была тенью своего мужа, такого же красивого и талантливого, и все же его тенью. Элизабет подозревала, что из-за отсутствия цели в жизни ее мать и стала непостоянной и взвинченной, которую заботил только социальный статус.

Закрыв жалюзи, чтобы заслониться от ослепительного дневного солнца, Элизабет села писать свою статью. Если во время написания новостей она могла достаточно хорошо сконцентрироваться, то мир вокруг нее переставал существовать и она даже не замечала, как течет время. В других случаях слова не приходили, и она боролась с беспокойством и желанием заняться чем-то другим.