Кеннет Грэм – Дни мечтаний (страница 8)
– Похоже, что вам скучно, – заметил он вскоре, – очень скучно. Или… подождите… вы ведь не женаты?
Он спросил об этом так печально и так серьезно, что мы поспешили уверить его, что жен у нас нет, хотя чувствовали, что он не мог об этом не знать. Мы ведь были хорошо знакомы.
– Что ж, значит это просто скука, – сказал он. – Пресыщенность и усталость. Раз вы не женаты, залезайте в повозку, я вас прокачу. Мне тоже скучно. Хочется совершить что-то мрачное, отвратительное и жутко захватывающее.
Мы в восторге полезли внутрь, попискивая от радости и отдавливая артисту ноги. Едва повозка тронулась с места, Гарольд властно потребовал объяснить куда мы направляемся.
– Жена велела мне найти викария и привезти его домой к чаю, – ответил наш знакомый. – Это достаточно захватывающее приключение на твой взгляд?
Настроение у нас сразу упало. Нынешний викарий вряд ли мог исправить положение. Он не был артистом во всех смыслах этого слова.
– Но я не стану, – весело продолжил друг. – Потом я должен заехать к знакомым и узнать… что же надо было узнать? Что-то про крапивницу, по-моему. Не важно, я уже позабыл. Выходит, в этой повозке сидят трое отчаявшихся парней, которым совершенно нечем заняться. Может быть, поедем в цирк?
Величайшие мгновения жизни невозможно описать. Те, кто владеет пером, вероятно, смогли бы передать различные оттенки настроения и силу эмоций, но их обычно не бывает поблизости. Кто же в силах описать то яркое, живое чувство, что прыгает в груди, набухает и душит тебя, а потом кружится голова и перехватывает дыхание, словно ты прыгнул в холодную воду в жаркий полдень. Я бы с радостью умер в тот момент за артиста, я страстно хотел, чтобы из-за изгороди на нас выпрыгнули краснокожие, и я смог бы доказать другу свою преданность и любовь. В действительности, я не смог произнести не слова.
Гарольд оказался менее молчалив, он пронзительно запел. Это была торжествующая песнь, песнь, посвященная цирку, бессмертной славе его арены. Он воспевал его вечное бытие, сотворение его космическими силами по воле небес. Он пел о резвости и мощи лошадей, об их мощных трюках. Пел о клоунах, о великих фокусниках и о зрителях, бесконечно восхищающихся ими. Наконец он запел о Ней – Королеве арены, безупречной, великолепной и невероятно гибкой. Прекраснейшее из порождений земли! Он несомненно спел обо всем этом, хотя различить можно было лишь слова: «Мы едем в цирк!» и снова: «Мы едем в цирк!» Я не уверен, что хорошо расслышал, потому что все происходило, как во сне. Старая кляча, тащившая нашу повозку, расправила вдруг огненные крылья, и мы понеслись сквозь пурпурные облака, а пыльная дорога осталась где-то далеко внизу.
Я все еще был полон грез, когда вдруг обнаружил, что сижу в цирке и вдыхаю в себя его дурманящий аромат, который навсегда останется со мной. Вокруг слышался гул, напряженное ожидание нависло над ареной. Нервы были взвинчены до предела, мы не знали с какой стороны ждать появления чуда.
Стук лошадиных копыт заставил нас затрепетать, потом грянули тарелки, зазвенели бубенцы, раздался хриплый рев аплодисментов и Корали, кружащаяся между небом и землей, разгоряченная, ослепительная, чуть пригнувшаяся к лошадиной гриве, взлетающая и замирающая под обезумевшую музыку оркестра, Корали оказалась среди нас. Могучий хлыст разодетого в пух и прах дрессировщика свистел в воздухе и щелкал об пол со звуком пистолетного выстрела, перекрывая музыку и воспламеняя душу жаждой великих свершений. А смеющаяся Корали перепрыгивала сквозь бумажные обручи, разрывая их. Мы с Гарольдом ухватились за красную ткань, висевшую перед нами, а сердца наши мчались по кругу вслед за Корали, прыгали вместе с ней и размахивали хвостом и гривой вместе с ее лошадью. Мы не просто восхищались ловкими трюками и длиннохвостой лошадью сказочной кремовой масти, похожей на заколдованного принца, если принца возможно так заколдовать. Нас покорила неземная красота, представшая перед нами в образе, с которым нам раньше не приходилось сталкиваться. У кого еще, кроме принцессы, могли быть такие ослепительно белые руки и такое розовое с блестками платье? Женщины, которых мы знали, напоминали по форме песочные часы, почти не имели ног и сурово осуждали любое быстрое и энергичное движение. Корали оказалась для нас настоящим открытием! Теперь мы знали о ком мечтать. В один из ярких всплесков моего воображения я вдруг увидел себя в обнимку с Корали, шагающим по миру, по холмам и равнинам, сквозь города и ряды аплодирующих родственников. Я – в воскресных бриджах, она – в розовом платье с блестками.
Лето уходит, опадают и вянут цветы, вся красота на этой земле завершает круг и покидает арену. Так и Корали покинула нас, балансируя на спине лошади и покачиваясь из стороны в сторону словно бутон тюльпана. Она унесла с собой мое сердце и душу, яркость и колдовство представления.
Гарольд вздохнул и очнулся.
– Правда, она красавица? – произнес он непривычно тихо.
Острая боль пронзила меня. Мы всегда были друзьями, даже если соперничали, но сейчас вопрос стоял очень серьезно. Станет ли это началом отчуждения, раздора, гражданской войны в стенах родного дома, разрыва братских уз? И тут я осознал истинное положение вещей, и мне стало жаль Гарольда. Ему, в любом случае, пришлось бы уступить мне, как старшему. Правила существуют не ради забавы.
Выступление Корали закончилось, и ждать было больше нечего, но я не уходил, она ведь могла появиться снова. В следующую секунду клоун на арене споткнулся и упал. Он проделал это так искусно, что неожиданные чувства всколыхнулись во мне. Срок любви истек, ее место заняло решительное честолюбие. Быть таким же блестящим, независимым, невероятно гибким, в одиночку противостоять обществу и пользоваться, одновременно, всеми его благами! Какое блистательное остроумие и обходительность в отношении дам, какая прекрасная способность оставлять соперников ни с чем, даже если они в сюртуках и с усами! И какой великолепный уверенный шпагат! Можно ли мечтать о лучшей доле, чем пройти по жизни в клоунском наряде! Успех был его основным лейтмотивом, ловкость – его доспехами, а приятная музыка смеха – его мгновенной наградой. Даже образ Корали расплылся и поблек. Я бы возвращался к ней по вечерам, но весь день трудился бы, как клоун.
Небольшой антракт закончился, оркестр заиграл протяжное и многозначительное вступление. Следующей в программе значилась Зефирин – Невеста Пустыни и ее непревзойденный номер на неоседланных лошадях. Я был настолько пресыщен красотой и юмором, что не смел надеяться на новые впечатления. И все же, в ее имени явно присутствовал оттенок романтики. Выступление Корали пробудило во мне интерес к женскому полу, который требовал насыщения.
Под рев труб на арену выскочила Зефирин. Она стояла прямо, расставив ноги на упругих и пластичных спинах арабских скакунов, и в ту же секунду я понял, что судьба моя предрешена, путь моей жизни ясен, и что Невеста Пустыни – моя невеста. На ней было черное одеяние, сквозь которое просвечивали серебряные звезды ее газовой накидки; черными были ее волосы и двое могучих коней, на которых она стояла. Как буря прогрохотали они мимо, словно вихрь или смуглый сирокко10. Ее щеки хранили на себе поцелуи восточного солнца, а песчаные бури родной пустыни были ей спутниками. Корали казалась девочкой в розовом платьице с золотистыми волосами и тоненькими ножками рядом с этой великолепной полнотелой Клеопатрой. Не прошло и секунды, а мы уже мчались вместе с ней по пустыне на угольно-черных конях, бок о бок, в одном темпе. Мы объезжали страусов и пропускали зебр, и чем дальше мы продвигались, тем ярче, словно дикая роза, расцветала пустыня.
Я плохо помню, как мы оказались дома в тот вечер. По пути нас будто сопровождал кто-то, и стук призрачных копыт слышался отовсюду. В носу стоял резкий запах цирка, в ушах звенел искренний хохот клоуна и слышалось щелканье хлыста. Артист благоразумно молчал, оставив нас наедине с миражами, не раздражал ненужной критикой и замечаниями. Высадив нас у ворот, он не позволил мне даже выразить неловкую благодарность, которую я так тщательно готовил для него. Оставшуюся часть вечера я в смятении слушал бравурную музыку, которую оркестр играл у меня в мозгу. Когда, наконец, голова моя коснулась подушки, я в тот же миг оказался рядом с Зефирин – мы скакали по необъятной Сахаре, щека к щеке, позабыв обо всем. Время от времени в клубах песка, окружавшего нас, мерцали глаза Корали, в которых сквозила нежная укоризна.
Стены его были из яшмы11
Долгими зимними вечерами, растянувшись на коврике у камина перед раскрытой книжкой с картинками, мы, в первую очередь, распределяли между собой роли. Каждый, в зависимости от старшинства, получал персонажа с иллюстрации, только после этого начиналась сказка. Процесс этот, в каком-то смысле, был более захватывающим, чем сама история, потому что успех или провал своего героя мы воспринимали как личную победу или поражение.
Эдвард всегда оставался доволен результатом. На правах старшего он забирал себе главного персонажа с фронтисписа12, которого в дальнейшем ожидали по сюжету лишь подвиги и слава. Младшим же приходилось довольствоваться существами намного менее совершенными, а часто и просто злодеями, и предпринимать серьезные усилия, чтобы защитить себя от бесчестия, вполне заслуженного, к сожалению.