Кеннет Грэм – Дни мечтаний (страница 7)

Излишне говорить, что день и ночь я только и делал, что грезил о цирке. Я просыпался и гулял рука об руку с клоуном, щелкал необыкновенным хлыстом под бравурную музыку. Я засыпал и во сне скакал на вороном коне за прекрасной принцессой, одетой в газовое платье с блестками, и никак не мог догнать ее. Рано утром, слуги еще спали, мы с Гарольдом делились друг с другом знаниями о цирковых обычаях, и они исчерпывались еще задолго до того, как горничная начинала работу. В таком возбужденном состоянии мы проживали день за днем, пока не наступил самый ожидаемый из них, что возвращает меня к началу рассказа, и я повторюсь: взрослые не должны разбрасываться обещаниями.

Я понимал, что мечты мои никогда не сбудутся, я повторял это себе десятки раз. Слишком сладостны были фантазии. И все же, как болезненно переживать разочарование, словно мне нанесли тяжелую рану. Я почувствовал неладное сразу же, как только мы спустились к завтраку: никто не щелкал хлыстом, не прыгал через стулья, не гикал в восторге от того, что долгожданный день наступил. Обстановка стала еще более мрачной и напряженной, когда я уловил словосочетания «праздник в саду» и «мой лиловый тюль». Я молча слушал и с каждой минутой падал духом все больше, как будто что-то внутри меня опускалось вниз, как гирьки на напольных часах.

Несмотря на все муки, мне даже в голову не пришло спросить напрямую или, тем более, в чем-то упрекнуть. Даже во время радостного ожидания я избегал прямого разговора с взрослыми, опасаясь рассеять волшебные чары. Но Гарольд был сделан из другого теста, и едва он услышал в разговоре старших погребальный звон по своим надеждам, как комната наполнилась его скорбными рыданиями. Ухмыляющийся небосвод звенел криком: «Цирк! Цирк!» Дрожали оконные стекла, хохочущие стены отражали вопль: «Цирк!» Только цирк он хочет, только цирк, и ничего кроме цирка! Никаких компромиссов, никаких уговоров, никаких лживых обещаний. Брат выписал чек Банка Надежды и намеревался его обналичить, иначе он будет кричать и кричать, пока не упадет в припадке, и даже после этого не перестанет кричать. Крик стал его профессией, его искусством, его целью, его судьбой. Он великолепно справлялся с работой и не собирался увольняться.

Шумливые, если не могут получить того, что им нужно, добиваются, хотя бы, внимания. Им не удается продать товар, но за их молчание все же приходится платить. Поэтому Гарольд быстро добился показного сочувствия и других уловок, которыми часто пользуются те, кто обречен воспитывать детей. Меня же совсем не интересовали пустые, хоть и щедрые, обещания, я не искал утешения. Я только ждал, пока они произнесут свое ненавистное: «В другой раз, милый», и это будет значить, что надежды нет. Я молча покинул комнату. Не было ничего хуже этих бессмысленных, изношенных слов, только такие тупицы, как взрослые, могли решить, что они могут нас утешить.

Как обычно, я искал утешения у природы: укрывшись от людских глаз под живой изгородью, я предался безудержному отчаянию. Мир больше не был шаром, а космос – цирковой ареной. В тот день вернулись верования древности, и земля вновь стала плоской и абсолютно неподвижной, изрытой бесчисленными канавами. Дороги указывали лишь вперед, вязы вдоль замерших изгородей облачились в неподвижную листву, природа вся, целиком, лишенная космического вращения, распласталась от края до края, и мне оставалось только дойти до самого конца и упасть вниз. Я сидел и угрюмо жевал веточку, и вспомнил вдруг несколько интересных объявлений, которые прочел как-то в газете. Счастливчики, владельцы торговых судов, жаждали обрести учеников, призывали молодежь принять участие в путешествиях и работе. Я не понимал, достаточно ли я взрослый, чтобы стать юным помощником, но одно знал точно, таким способом, преодолевая трудности, я смог бы постепенно побывать во всех цирках мира: в цирках веселой Франции, пестрой Испании, Голландии, Богемии9, Китая и Перу. Это был план, который стоило серьезно обдумать, единственный выход из невыносимой ситуации.

Первая половина дня прошла уныло, без происшествий, кроме небольшого эмоционального всплеска Гарольда. Мой брат, это нужно пояснить, сильно отличался от меня по складу характера и никогда не хандрил и не горевал по-настоящему после очередного разочарования. Он был способен на дикую вспышку, словно распадался на исходные элементы: воздух и воду, крик и слезы, а потом брал себя в руки и с миролюбивой улыбкой приспосабливался к новым обстоятельствам.

Если боги и могут быть за что-то признательны человеку, так это за его способность к короткой памяти. Олимпийцы всегда ценили это свойство у Гарольда, благодаря ему им удавалось избегать последствий своих обещаний. В этот день они отблагодарили брата большим сочным апельсином, в ту пору все апельсины были такие. Гарольд опустошил фрукт старым привычным способом, продырявив его и засунув внутрь кусок сахару. Он не успокоился пока не поглотил таким образом, с помощью сахара, весь сок апельсина. Затем, переполненный соком и хулиганскими замыслами, Гарольд соорудил смертоносную ловушку. Придав апельсиновой кожуре круглую форму, он наполнил ее водой и вложил в отверстие свежий кусок сахару. Я угрюмо сидел в дверном проеме и мечтал о странных диких цирках под тропическими небесами, когда он протянул мне наполненный водой кусочек сахару.

На эту старую, много раз разыгрывавшуюся хитрость я бы вряд ли попался в обычный день. Но Гарольд верно понял, что я расстроен, жажду утешения и сочувствия и не буду придираться к способу, каким он пытается проявить солидарность. Я бездумно схватил приманку, и она развалилась от моего прикосновения, брызнула содержимым мне в глаза и за воротник. Через секунду я был мокрым с головы до пят и в гневе повалил брата на землю. Со всей силой, на которую был способен, я пытался расплющить его голову о гравий, он же, осознав, что поздно вступать в пререкания, старался пнуть меня ногой в живот.

Некоторые не могут допустить, чтобы ссоры разрешались сами собой. Вот и теперь один из подобных людей выбежал на сцену, пронзительно осыпая нас обоих бранью: меня за то, что я жесток по отношению к младшему брату, хотя именно я был пострадавшим, Гарольда за порчу моего чистого воротничка, который я сам порвал и изуродовал в порыве отчаяния и злости незадолго до драки. Не усмиренные и полные взаимного отвращения мы разошлись в разные стороны, чтобы вновь встретиться на огороде и помириться окончательно.

– Я бы хотел стать пещерным человеком, – угрюмо заявил Гарольд. – Дядя Джордж нам о них рассказывал. Я бы не носил одежды, а носил бы каменный топор и жил бы в пещере, и никого бы к себе не подпускал.

– А если бы к нам кто-нибудь пробрался, кто-нибудь неприятный, – подхватил я его мысль, – мы били бы его топором по голове, пока он не упал бы замертво.

– А потом, – выкрикнул Гарольд, разгорячившись окончательно, – мы затащили бы его в пещеру, чтобы содрать с него кожу!

Какое-то время мы молча любовались прекрасной картиной, созданной нашим воображением. Кровавая расплата – вот, что нам было нужно. Нас не утешили бы ни дорогие игрушки, ни подарки, ничто искусственное. Только кровь, реки крови.

Крови, однако, не было. Не те были времена, не в то время мы родились. Поэтому мы забрались в теплицы и играли там в темную и грязную пещерную жизнь, лишенную правил и приличий, играли, пока нам не опротивело. После этого мы вернулись в свою эпоху и решили выйти на дорогу, пошвыряться камнями во все живое и движущееся.

Природа, обычно веселый союзник, иногда дуется и отказывается играть. Когда ее настроение передается маленькому народцу, то без лишних слов, ускользают они задворками к себе домой. Тщетно мы выслеживали, подкрадывались, устраивали засады. Все, кто обычно суетился, прыгал или парил, все маленькое общество подлесья, было на каком-то другом мероприятии. Жуткая мысль закралась нам в головы: вдруг все они отправились в цирк. Мы устроились на заборе и мрачно молчали, даже звук приближающейся повозки не вызвал у нас никакого интереса. Когда ты настроился швыряться камнями, любое существо, особенно homo sapiens, может только помешать. Но тут мы спрыгнули на землю, и лица наши прояснились. Дребезжание, достигшее наших ушей, показалось вдруг очень знакомым. Мы больше не сомневались, это мог быть только артист.

Этого человека мы называли артистом, потому что он был серьезен, печален и немногословен, но видел нас насквозь, ему легко было рассказать обо всем, что на душе, и он почти сразу же придумывал простой и лучший выход из положения, разгонял тучи над нашими головами. Более того, он сразу же отправлялся вместе с нами, чтобы довести дело до конца, откладывая на потом все свои заботы. Мы называли его артистом, потому что он отличался от прочих, тех, кто был способен лишь на уродливое фиглярство. Истинное искусство противопоставляли подделке, просто не знали, как это сформулировать. Те другие, кто тяжеловесно шутил и глупо кривлялся, считали себя настоящими артистами, но мы, вынужденные наблюдать за мучительным представлением и аплодировать, мы им не верили.

Едва артист заметил нас, как натянул вожжи и заставил лошадь перейти на шаг. Повозка теперь еле ползла по дороге и остановилась прямо перед нами. Подперев подбородок рукой, человек долго и молчаливо разглядывал нас, мы же нетерпеливо пританцовывали в пыли, робко ухмыляясь. Невозможно было догадаться, что он собирается сказать или сделать.