Кения Райт – Грешные клятвы (страница 50)

Дак опустил голову. Будто не мог даже смотреть на нее. Хотя я знал, что внутри его трясло от ужаса.

А она подняла голос:

— Более того, я требую справедливости для тех, кто был убит прошлой ночью!

Справедливости? Ты вообще понимаешь, что только что сказала?

Одно это заявление… Восток воспримет как призыв. Как будто она говорит: кто-то должен остановить моего отца. Остановить, прежде чем он убьет снова.

И… этот кто-то — это я.

Я прокручивал ее слова в голове.

Она что, намекает Востоку, что я разберусь с отцом? Интересно…

Теперь у нас появился веский повод для поединка, который должен состояться через три дня. Я не знал, планировала ли она это, но история могла сложиться идеально: я сражаюсь со своим отцом за свободу Востока. За право говорить, и не умирать за это.

Тогда они поймут, почему он умер.

Как бы больно им ни было… И… полюбят меня сильнее. Именно из-за этого.

Хитро. Очень хитро. Это ты придумала? Или он?

Да и неважно.

Я просто стоял и смотрел на нее, в полном восхищении. Потому что в эту секунду… здесь, сейчас… она напоминала мне мать.

Сколько раз моя мать игнорировала заранее написанные для дворца речи и говорила то, что считала нужным?

Сколько раз она ставила под сомнение отца, прямо в эфире, когда он стоял прямо у нее за спиной в шоке?

Мама тоже однажды выругалась на камеру. Мони будет второй.

Эта мысль вызвала у меня улыбку. Камеры тут же щелкнули в мою сторону.

Моник продолжала:

— И я хочу, чтобы народ Востока понял одну очень важную вещь, я не собираюсь добиваться вашего одобрения через страх.

Дак поднял взгляд.

А она им, мягкую, искреннюю улыбку:

— Я здесь, чтобы заслужить ваше уважение.

Идеально.

Я почувствовал едва уловимое изменение в толпе. Как будто даже скептики начали признавать: она чего-то стоит.

Моник сглотнула.

— Но давайте копнем глубже.

Я моргнул, ошарашенный.

Серьезно? Еще не все?

— Уже по прошлой ночи видно, что ждать теплого приема не стоит, — сказала она, снова подняв палец вверх. — Но усвойте одну вещь. Вы можете крушить мою репутацию, принижать мои заслуги, ставить под сомнение мои намерения. Но вы не сможете заставить меня замолчать… или уйти с Востока.

Ах вот как? Значит, теперь ты поняла, что ты по-настоящему здесь?

Я чуть язык не прикусил, чтобы не облизнуться от этой мысли.

По толпе прокатился гул, ее дерзкий вызов завис в воздухе, как разряд перед бурей.

Репортеры ожили: ручки застучали по бумаге, перья скребли в едином ритме, превращаясь в шумной какофонию.

— И второе, — продолжила Моник, — хотя я не могу официально говорить от имени Хозяина Горы… я знаю, что он уже предпринимает шаги, чтобы обеспечить безопасность журналистов и инфлюенсеров, которые выражают несогласие… со мной и с проводимой политикой.

Я пробежался взглядом по толпе.

Злости не было. Кто-то выглядел печально. Кто-то — в полном ахуе.

Они просто не привыкли к такой честности. Особенно от кого-то, стоящего наверху Четырех Тузов.

А Моник определенно показала, что теперь — она там.

И снова всплыло это слово: доверие.

Никогда бы не подумал, что доверие — это часть любви. Но сейчас… я учусь.

И знаешь что? Я рад, что поверил ей. Востоку это было нужно. Мне это было нужно.

А вот Чен, тем временем, начинал закипать.

Кулаки то сжимались, то разжимались. Взгляд метался между Моник и толпой. Лицо покраснело, лоб нахмурен, тело напряжено, будто вот-вот рванет вперед.

Нервы у него были на пределе.

Если он не взорвется прямо здесь, то точно рванет по дороге обратно во дворец. Скорее всего, по дороге Моник и Чен сцепятся.

Но я буду на ее стороне.

Теперь я знал, что она была права, что высказалась. Так же, как когда-то поступала моя мать. И так же, как я любил мать за ее стойкость и чувство справедливости, так же теперь любил и Моник.

В ней я увидел продолжение того, что, как думал, умерло вместе с матерью. Наследие силы. Смелости. И безжалостной, упрямой борьбы за то, что правильно.

Я просто стоял рядом, с сердцем, распираемым от гордости и любви, и знал: какими бы ни были испытания впереди, ее дух, ее присутствие — это именно тот свет, которого нам всем так не хватало.

— И еще, — голос Моник стал чуть громче, перекрывая растущий шепот заинтересованных голосов, — уважение работает в обе стороны. Я намерена уважать каждого из вас ровно так же, как ожидаю уважения в ответ. Не только к себе, но и к моим сестрам.

Чен ахнул. Дак выругался сквозь зубы.

Эта фраза выбила репортеров из колеи.

Я напрягся.

С прессой главное, не сказать лишнего. А Моник сейчас выложила кое-что очень важное. Упомянув сестер, она по сути объявила: я не просто тут надолго. Нас будет больше.

А Восток не терпит чужих. И не признает непрошеных гостей.

И вдруг, шквал вопросов. Волна, захлестнувшая разом.

— Ваши сестры тоже с Запада? — выкрикнул кто-то.

— Нет, — покачала головой Моник. — Я вообще не с Запада. И даже не из Парадайз-Сити.

Вспышки засверкали ярче.

— Сестры?! — рявкнул другой. — Сколько их?

— Кто они такие и какую роль играют в ваших планах по Востоку?! — перекрывая всех, закричал третий.

— Можете уточнить, как ваша семья повлияет на внутреннюю политику Востока? — добавил еще один.

Ладно. Хватит.

Я заговорил резко, быстрее, чем она успела раскрыть рот: