Кен Лю – Стена Бурь (страница 71)

На палубу высыпали лучники, однако змей летел уже слишком далеко. Глядя на ускользающего Кимо, Куни вздохнул, понимая, что миру, царившему на островах Дара в течение десяти лет, пришел конец.

Глава 26

Свет и разум

– Уважь мою просьбу, брат, – произнес мелодичный голос Тутутики.

– Почему ты предпочла помогать дочери Куни, а не своему собственному острову? – спросил Фитовэо Воинственный.

– Я поступила так ради памяти Кикоми.

– Но Тэка обещал Кано То воздвигнуть в ее честь святилище, если восстание победит.

– Лучший памятник Кикоми – это не святилище из камня и дерева, а принцесса, вольная воплотить свой талант.

– Почему бы тебе самой не продолжить уроки?

– Искусство изготовления зеркал – это по твоей части.

– И ты пришла к незрячему богу, чтобы тот помог ей видеть.

– Но ведь незрячая орхидея некогда помогла тебе.

– Я бог войны. Наставлять юных девушек – это не совсем… не совсем то, что мне хорошо удается.

– Ты бог всех тех, кто черпает радость в отчаянной схватке. Не все войны ведутся мечами и копьями, и не всех врагов можно встретить на поле боя. Времена меняются, брат, и мы обязаны меняться вместе с ними.

Тэра опиралась на балюстраду балкона, выходившего на пруд с карпами в уединенной части дворца. Декоративные рыбы: красные, золотистые, черные, белые, сапфировые, нефритовые – проплывали под ней, создавая бесконечную рябь, волны которой пересекались, образовывая сложный узор.

«Что имела в виду та дама? Свет подобен волне? Но как это поможет разгадать тайну волшебных зеркал?»

Прекрасная мелодия донеслась до нее откуда-то из глубины дворца.

Девушка никак не могла распознать, на каком же инструменте играют. Высокие ноты были чистыми, как голос ветра, а низкие – торжественными, словно песнь крубена. Каждая нота зависала в воздухе, смешиваясь со следующей, а та – со следующей за ней, и так далее.

Тэра отправилась на поиски источника звука и, после долгого блуждания по извилистым коридорам и длинным портикам, пришла в музыкальный зал, где император и консорт Рисана уединялись иногда, чтобы поиграть на кокосовой лютне, попеть и потанцевать.

К ней подскочила Фара.

– Рата-тика! Ну разве это не красиво?

Удивленная Тэра обняла сестру.

– Очень красиво, Ада-тика.

Посреди зала была установлена деревянная рама высотой в человеческий рост. К раме крепились две перекладины: одна на высоте головы, а другая на уровне пояса. С каждой свисали восемь гладких бронзовых пластин разной толщины, но все размером с очень большую книгу.

Худощавый мужчина средних лет, расположившись у подножия рамы в позе мипа рари, музицировал, ударяя по пластинам парой молоточков с длинными ручками. На нем была туника с короткими рукавами, открывавшими мускулистые руки, кожу которых испещряли шрамы, как старые, так и полученные совсем недавно. Тэре подобное зрелище показалось странным: человек этот скорее походил на кузнеца или солдата, чем на музыканта.

Сестры стояли и слушали музыку. Прошло достаточно времени, чтобы в курильнице успела догореть целая палочка благовоний, прежде чем незнакомец закончил играть. Он сел, аккуратно положил молоточки и дождался, пока стихнет последняя нота. Потом повернулся и поклонился.

– Надеюсь, эта безыскусная музыка понравилась принцессам.

Фара захлопала в ладоши.

– Это было чудесно! Тетушка Рисана с удовольствием вас послушает, когда вернется.

Тэра поклонилась в ответ. Теперь, видя лицо мужчины, она поразилась его глазам, таким темным, что зрачков не было видно, как если бы каждое око было сделано из сплошного куска обсидиана. Глаза были очень приметные, и она наверняка запомнила бы их, если бы встретила этого человека во дворце раньше. Мускулистое сложение и покрытые шрамами руки незнакомца пробудили в принцессе беспокойство. Было почти немыслимо, чтобы убийца пробрался через стражу капитана Дафиро Миро, но, учитывая, что император сейчас далеко, а на Туноа свирепствуют мятежники…

Она проворно шагнула ближе к Фаре.

– Мне сдается, что я не имею удовольствия знать имя досточтимого мастера.

Мужчина рассмеялся, гулко и раскатисто.

– Слава об уме принцессы Тэры распространилась широко, но я не знал, что она обладает также храбростью и изысканными манерами. Ваше приветствие любезно, но одновременно вы прикрыли собой сестру, на случай если я вдруг замышляю недоброе. Вы не желаете меня оскорбить, однако при этом готовитесь к худшему. Даже Кон Фиджи восхитился бы таким решением.

Тэра смутилась оттого, что ее намерения оказались столь очевидными. Но незнакомец добродушно продолжил:

– Мое имя не из важных. Я всего-навсего старый кузнец, которому довелось заинтересоваться музыкой. Не вините стражу: я прихожу и ухожу, когда вздумается, и играю перед слушателями, на которых возлагаю большие надежды. Каждый из нас ищет единственного истинного друга, способного услышать голос твоего сердца, когда ты робко берешь ноту на моафье.

Последняя фраза в устах мужчины прозвучала очень знакомо, и Тэра расслабилась. Кто бы ни был этот человек, она чувствовала, что может ему доверять.

– Если мастер не хочет открыть свое имя, я не буду настаивать. Вы назвали это «моафья»? Никогда не видела такого прежде.

– Это старинный инструмент ано, со времени войн Диаспоры он редко используется, – ответил музыкант. – Название сие означает «квадратный звук». Вы могли наткнуться на упоминание о нем в древних сагах. Герой Илутан, например, был весьма искусным исполнителем. – Он кивнул Фаре. – Не хотите попробовать?

Пока Фара с энтузиазмом, но неумело стучала по пластинам, Тэра спросила:

– Можете рассказать мне об этом более подробно?

– Ано делили музыкальные инструменты на восемь семейств. Шелк – это струнные, вроде лютни или цитры. Бамбук – флейты и тростниковые дудочки. Дерево – ксилофоны и ритмические палочки. Камень – тарелки и цимбалы. Глина – окарины и фарфоровые трубы. Тыквы и лоза – маракасы. Шкура и кожа – барабаны и волынки. И наконец, металл – большие колокола и маленькие колокольчики. Сюда также и моафья. У каждого из богов Дара свои предпочтения, и каждое семейство инструментов имеет уникальные свойства, отсутствующие у других.

Тэра вздохнула:

– Я сейчас жалею, что не уделяла больше внимания музыке. Мне нравятся уроки танцев с консортом Рисаной, но мне никогда не хватало терпения выучиться игре на каком-нибудь инструменте. Моему брату Тиму такая наука дается легче.

– Моафья – моя любимица. На этом инструменте трудно играть, но еще труднее его сделать. Чтобы издавать верную ноту, каждая пластина должна быть отлита по точной мерке. Любой изъян испортит звук.

– А каким образом вы проверяете, что пластины сделаны как надо?

– Смотрите.

Мужчина взял кусок тонкой, полупрозрачной шелковой материи с нанесенной на него решеткой из темных линий и предложил Тэре поближе рассмотреть одну из пластин. Девушка увидела, что бронзовая пластина тоже размечена решеткой из линий, в точности совпадающих с нанесенными на шелковую материю. Музыкант обернул шелком одну из пластин и убедился, что решетки точно накладываются друг на друга.

Потом он взял молоточек и ударил по обернутой шелком пластине. Когда пластина зазвенела, решетка словно бы ожила, завибрировав повсюду ровной дрожью. Но в одном углу что-то явно было не так: линии слегка расползались, и колебания происходили иначе, чем на остальной части.

– Вы пытались когда-нибудь сложить два одинаковых куска шелка и наблюдать, как меняется узор, если поворачивать и крутить пяльцы?

Тэра кивнула. Маленькой девочкой она обожала смотреть на эти узоры. Честно говоря, ее любимой забавой было наложить портрет Гегемона, вышитый госпожой Мирой, на другой кусок ткани, и, перемещая слои шелка, наблюдать, как абстрактное творение мастерицы обретает жизнь.

– Тут принцип такой же. Невооруженный глаз не способен уловить несовершенство литой пластины, а вот если использовать для сопоставления решетку, подобную этой, то можно обнаружить мельчайшие изъяны, образовавшиеся в процессе литья. – В его взгляде отразилось сожаление. – Эту вот придется переплавить. Даже боги могут допускать ошибки.

Тэра смотрела на решетку на вибрирующем шелке. Узор, возникающий при колебаниях двух наложенных друг на друга рисунков, напомнил ей пересекающиеся волны на поверхности озера Тутутика. Две волны… зеркало… изъяны и несовершенства… Казалось, теперь оставалось сделать лишь крохотный шажок, чтобы понять нечто очень важное, но она никак не могла определить, что именно.

В ее воображении образ Гегемона, отброшенный волшебным зеркалом, сплетался с вышитым портретом госпожи Миры, и два этих видения, одно – снабженное подробностями и по виду живое, а другое – сотканное из абстрактных геометрических фигур, сходились одно с другим, словно в битве. Свет и тени; честь и жестокость; колосс, шагавший по Дара, и призрак, терзающий Острова. Какой из этих образов ближе к портрету настоящего Гегемона?

– Рата-тика, а куда он делся? – спросила Фара.

Вздрогнув, Тэра огляделась. Музыканта нигде не было.

«Нужно взвешивать рыбу». Тэре запомнилась эта образная красочная фраза, которую Дзоми Кидосу обронила во время Дворцовой экзаменации.

«Пророчество с Рыбой было всего лишь ловким трюком, так почему „волшебные зеркала“ должны оказаться чем-то иным?»

Тэра самозабвенно погрузилась в поиски решения. Никогда прежде не доводилось принцессе сталкиваться со столь сложной загадкой, и ей доставляло радость сражаться с хитроумным противником.