Кен Лю – Говорящие кости (страница 76)
В ответ Фиро хмыкнул:
– Да уж, ты наверняка больше меня сведуща в классиках ано.
Внезапно Дзен-Кара почувствовала раздражение, решив, что он, видимо, просто старается быть вежливым, проявляя столь свойственное многим дара снисходительное дружелюбие при встрече с хорошо говорящей на их языке адюанкой. И довольно резко спросила:
– С чего ты взял?
– Я видел свиток на твоем столе этим утром. Всех логограмм я не разобрал, но каллиграфический стиль напомнил мне Лурусена. Помнится, наставник вечно укорял меня за то, что моим логограммам не хватает духа. Хотя на самом деле это не так, просто ему не нравился мой непоседливый обезьяний характер. Кстати, ты пишешь с красотой и силой, от которых он пришел бы в восторг.
Фиро видел незаконченный свиток – результат экспериментов Дзен-Кары, которая разработала новую систему письменности. То был гибрид модифицированных логограмм классического ано и алфавита зиндари, при помощи букв которого она, прибегая к транскрипции, записывала адюанские слова. Девушка растаяла от удовольствия, услышав столь искреннюю похвалу, – ее всегда восхищал Лурусен, великий поэт-чиновник из Кокру, – и почувствовала расположение к гостю, сумевшему оценить изобретенную ею модель.
Смягчившись, Дзен-Кара вернулась к приготовлению каши и стала постепенно добавлять в нее обезьяньи ягоды, полезные, как говорят, при потере крови. Густой пар повалил из горшка, смешиваясь с ароматным дымом очага и соединяясь в весьма аппетитный аромат.
– Ну и чему же ты посвящал свое время, если не сильно налегал на учебу? – поинтересовалась Дзен-Кара.
– Историям о приключениях и подвигах, – ответил он. – Ну и еще множеству проделок. Я любил разыгрывать своего учителя.
– Вот как? Выходит, ты не занимался ничем полезным?
Фиро, в глазах которого появился шаловливый блеск, вдруг принялся орудовать веером, словно писчим ножом: петля в одну сторону, росчерк в другую, – и вскоре сумел вытянуть дым в ровную колонну. Продолжая управлять им аккуратными взмахами веера, он округлил губы и стал дуть, слегка поворачивая голову из стороны в сторону. Столбик дыма закрутился в спираль, покачиваясь в утреннем воздухе, как зачарованная змея, лестница, ведущая в небесные чертоги бессмертных, или волнистый след, оставляемый хвостом дирана.
– Ух ты! – воскликнула Дзен-Кара. – Какая красота… Я слышала о дымной магии, но мне еще ни разу не приходилось видеть ее своими глазами.
– Моя мама была в этом деле великой мастерицей, – с гордостью сообщил Фиро. Впрочем, блеск в его глазах вскоре померк. – Я никогда не был прилежным учеником, даже у нее ничему толком не научился. Это самое большее, на что я способен.
В голосе его безошибочно угадывались сожаление и печаль. Молодой человек, казавшийся таким твердым и уверенным в себе, впервые продемонстрировал уязвимость. Дзен-Кара с трудом подавила порыв обнять его и утешить. На ум ей пришла строчка из классической поэзии, превосходно описывающая красоту дыма, и девушка процитировала:
– «Как нимба на ходу размытый шагом след, как полумесяц в послесловье битвы…»
– «Тебе и мне, не понятым судьбою, нет смысла смешивать истории в дуэт», – докончил за нее Фиро.
Их взгляды встретились, и на миг булькающая каша оказалась позабыта. Оба ощутили, что сердца их связала нить, призрачная, словно дым, но такая же реальная, как та симпатия, что возникает между двумя одинокими людьми, оказавшимися в шумной компании.
Когда Дзен-Каре исполнилось тринадцать, она уехала с Тан-Адю на Большой остров.
– Почему ты так торопишься уехать, младшая из моих дочерей, утешение моей старости, дитя, столь же любимое, как вкус моря на кончике моего языка? – спросил вождь Кайзен. – Все, кто отправляются в Дара учиться, намного старше тебя.
Девочка не знала, что на это ответить. Приключения, о которых рассказывали учившиеся на чужбине соплеменники, будоражили ее сердце; то, как они хихикали и переговаривались на языке дара, думая, что никто не способен понять их беседу, пробуждало в ее сердце зависть. Будь она предельно честной, то призналась бы, что не в силах перестать грезить о раскрашенных восковых логограммах, не может забыть ощущения мягкости и прохлады под кончиками пальцев. Но Дзен-Кара сомневалась, что отец способен понять эти доводы.
Поэтому она сказала то, что, по ее мнению, он хотел бы услышать:
– Каждый оперившийся птенец обязан найти свой путь через море.
Вождь Кайзен тяжело вздохнул и кивнул в ответ.
В компании еще нескольких земляков постарше Дзен-Кара начала свое образование в Канфине, торговом порту Кокру, ближе всего расположенном к Тан-Адю. Она училась говорить на дара, читать, писать и раскрывать логограммы ано, подобно тому как шелковых дел мастер разворачивает плотные коконы, извлекая из них незримые нити смысла. Ученики ее возраста, среди которых адюан не было, потешались над корявой речью и неуклюжими логограммами одноклассницы. По ночам девочка долго плакала, прежде чем уснуть, ей не хватало вкусов и запахов родины, убаюкивающего звука вечернего бриза, шепчущего среди банановых листьев, и ощущения сплетенной из травы мягкой и прохладной циновки под щекой.
«Это то, чего я хотела, – внушала себе Дзен-Кара. – Я не должна отступать».
Постепенно какофония звуков вокруг превратилась в членораздельную речь, а сутолока углов и поверхностей – в логограммы, которые ей по силам стало расшифровать. Почувствовав, что уверенно овладела чужим языком, она покинула Канфин, чтобы объехать Дара, беря уроки у учителей не только в классах, но и вне школьных стен.
Девочка штудировала историю, математику, географию, ботанику и зоологию, училась присваивать ярлыки вещам и разделять их на новые категории. Облака перестали быть выражением перемены в настроении богов, предвещающей шторм или ветер, но назывались теперь cumulus, stratus, cirrus, сumulonimbus[2] – звучные имена, напоминавшие громовые раскаты и дававшие ей ощущение власти. Растения больше не делились на съедобные и ядовитые, на просто опасные, полезные и целебные, но превратились в экземпляры, разделенными на виды и семьи, роды и племена, провинции и нации – то было древо жизни, столь же сложное и солидное, как схема министерств и ведомств в империи Дара. На смену грезам о воинах и богах из легенд, которые Дзен-Кара слышала в детстве от старших, пришло чтение книг о подвигах героев войн Диаспоры, гордых королях Тиро, яростном Гегемоне.
Не все, правда, было гладко. Находились такие, кто потешался над ее акцентом или делал вид, что не понимает адюанку, а также те, кто изумленно таращился, разглядывая ее экзотическую внешность: сочетание смуглой кожи и светлых волос было для Дара весьма непривычным. Некоторые спрашивали, что означают татуировки на ее лице, и отпускали невежливые комментарии. Однако девушка старалась не обращать внимания, позволяя этим оскорблениям скатываться с нее, как вода с покрытой гладкими перьями спины селезня. Большинство учителей и одноклассников воспринимали Дзен-Кару как полноправного члена сообщества, нацеленного на приобретение знаний, и она была слишком поглощена радостью учебы, чтобы расстраиваться из-за горстки каких-то недоумков. Если кто-либо давал понять, что ей не рады, Дзен-Кара твердила про себя, словно мантру, афоризм Кона Фиджи, которому она втайне дала прозвище Единственного Истинного Искателя Пути: «В пределах четырех морей все люди братья».
Дзен-Кара посещала представления знаменитых оперных трупп, толкалась у прилавков уличных торговцев, восхищалась храмами богов Дара, полных статуй в тысячу тысяч раз более величественных, чем фигурка Тутутики времен ее детства; пробовала блюда, вкуса которых прежде и вообразить не могла: острые соусы беженцев с Дасу; элегантные канапе из Аму; сладкие густые компоты с Волчьей Лапы; пряные салаты из гусениц из сельских районов Кокру; приправленные различными растениями сырую рыбу и морепродукты из Гана – еду, столь похожую на блюда ее родины и одновременно так отличающуюся от них; жареную баранину и говядину из Фасы, где каждый кусок мяса следовало сочетать с другим вином…
Мир был так велик, так богат, так многослоен. Дзен-Кара наслаждалась изречениями философов ано, при помощи которых в уме у нее выстроилась модель, позволяющая видеть мир во множестве самых различных ракурсов. Ей нравилось, как рассуждают и спорят учителя и другие студенты, словно бы и нет во вселенной таких тайн, которые не способен вскрыть клинок отточенного интеллекта. Она чувствовала одновременно смирение и небывалый подъем, слушая песнопения монахов и монахинь в больших храмах, как если бы поднимающийся дым уносил ее молитвы прямо в уши богов Дара, порождая связь в равной мере потаенную и открытую.
Прежняя жизнь в родной деревне на Тан-Адю казалась такой ограниченной и стесненной, такой маленькой и незначительной.
«Мне надо было родиться в Дара, – думала Дзен-Кара. – Именно здесь мое место».
Она поступила в подготовительную школу в Гинпене и поставила перед собой цель сдать имперские экзамены. Такова тропа, по которой все посвятившие себя науке мужчины и женщины восходят в высшие эшелоны общества Дара, становятся не просто зрителями, но актерами величественного представления.
Поскольку Дзен-Кара происходила не из Дара и не имела в империи определенного места жительства или родных, ей пришлось пойти на Городскую экзаменацию в Гинпене вместе со своей учительницей, мастером Тату, которая выступала в качестве опекуна. Конкуренция в этом городе знаний была просто невероятной, Дзен-Каре предстояло соревноваться с претендентами, штудировавшими классиков ано лет на десять дольше ее. Однако, входя в экзаменационный зал, девушка, как ни странно, не испытывала трепета, только радостное возбуждение.