Кен Лю – Говорящие кости (страница 30)
– Ты прав, вождь, – кивнул Таквал. – Но это того же рода безумие, что побудило Тенрьо думать, будто он способен победить моего деда, а твоих предков – будто они могут добыть кита, охотясь с лодки, сделанной из костей и шкур. Разве не безумие влюбляться и заводить детей, зная, что окружающий мир жесток и суров, что смерть наш постоянный спутник? Да, многие сочтут безумным сражаться за свободу, когда шансы победить ничтожно малы. Однако все то, что достойно быть сделанным, содержит хотя бы толику безумия.
– Все то, что достойно быть сделанным, содержит хотя бы толику безумия, – повторил Китос. – Даже не знаю, как расценивать сие заявление: как изречение мудреца или же как слова идиота.
Затем он громко свистнул. Его соплеменники перестали грузить нарты и посмотрели на вождя.
– Мы остаемся, – объявил Китос. – Отныне и впредь эти агоны – наши товарищи по оружию.
Торьо, слышавшая и этот разговор тоже, выглядела еще более озабоченной.
Китос разослал гонцов во все ледовые племена, прося подмоги.
Прибывали воины, отряд Таквала разросся почти до сотни человек. Здесь встречались бывшие агоны, все еще почитавшие имя Арагозов. Но большинство составляли выходцы из племен, подвергшихся набегам льуку. Они пришли доказать, что народы дальнего севера не трусы. Даже блохи способны больно кусаться.
– Мы все еще остаемся в вопиющем меньшинстве, – сокрушалась Тэра. – Если бы только придумать способ построить крепость.
Подобно народам, населяющим степь, ледовые племена делали ставку на мобильную войну и не имели навыка в возведении фортеций. Да и суровая природа не предоставляла им подходящих материалов. Впрочем, северяне знали, как соорудить простые укрепления для обороны зимних становищ, обитатели которых вели полуоседлый образ жизни: низкие стены из уплотненного снега, навоза, веток, рогов и тому подобного помогали сдерживать волков и обеспечивали определенную защиту от набегов соседних племен.
Именно этим все сейчас и занялись. Около сотни воинов ледовых племен, а также мятежников агонов и дара, торопливо возводили на мысу полукруглую стену. За ней им предстояло ждать, когда замерзнет море, и уповать на то, что льуку не придут раньше.
Тэра и Торьо шли по берегу моря. Даже одежда из нескольких слоев шкур не спасала от холода. Как женщины ни кутались и ни затягивали пояса, пронизывающий ветер неизменно находил лазейку.
– Одежда у нас такая же паршивая, как и укрепления, – пробормотала Тэра. – Вот что, нам нужно найти…
Рыдания Торьо помешали ей договорить.
– Что стряслось? – спросила принцесса. После бегства от льуку из лагеря на гребне Ноги молодая женщина с каждым днем все больше замыкалась: чем холоднее становился воздух, тем сильнее бедняжка падала духом. В последнее время она сделалась просто на удивление мрачной, от прежней ее живости и жизнелюбия не осталось и следа. – В чем дело, милая?
Торьо лишь качала головой, ничего не говоря.
Тэра обняла ее:
– Тебе страшно, да?
Ни слова в ответ.
– Боишься льуку?
Торьо по-прежнему хранила молчание.
Какие бы вопросы ни задавала Тэра, как бы ни пыталась она растормошить подругу, та продолжала безутешно плакать. Вспомнив, как однажды сама Торьо вывела ее из подобного состояния беспросветной меланхолии, Тэра решила прекратить расспросы. Она только покрепче прижала молодую женщину к себе и заговорила о красоте мира.
– Посмотри, как море пытается остаться живым даже в разгар зимы, – прошептала принцесса. – Посмотри, как ледяные цветы распускаются на лике смерти.
Ничего не ответив, Торьо подняла глаза.
Штормящее море бурлило и ярилось, отказываясь покоряться холоду. Брызги пены, сорванной с шапок волн, замерзали, образуя кристаллические цветы. Прежде чем они успевали упасть обратно в воду, ветер подхватывал их и нес подобно семенам одуванчика, разбрасывая по берегу. Хрупкие лепестки ломались, когда пенные цветы катились по песку, издавая мелодичный звон соприкасающихся друг с другом жемчужин. Они сбивались в кучки, сверкая до самого конца, а потом превращались на завывающем ветру в тысячу тысяч осколков.
– До чего же бесполезная вещь такая красота, – прошептала Торьо хрипло. – Ломается почти сразу после того, как родилась.
Тэра не перебивала подругу, лишь обняла ее еще крепче.
– Мне прежде казалось, что краткость жизни – это не то, чего следует бояться. Жизнь не заканчивается до тех пор, пока каждый ее носитель отказывается поддаться отчаянию. Но что, если каждая отдельная жизнь – это не часть Жизни, а всего лишь тень Смерти? Все вокруг говорят и думают об убийстве, ну буквально каждый человек. Вы с Таквалом требуете жертв, Китос твердит о мудрости безумия. Льуку стремятся убивать и порабощать другие народы, тогда как вы, в свою очередь, хотите истребить всех льуку до единого. Как может восторжествовать Жизнь, если всем заправляет Смерть?
– Смерть – вовсе не то, к чему мы стремимся, – возразила ей Тэра. – Защитить себя и своих близких, поддержать…
– Мне известно про необходимость выжить, – перебила Торьо. – Но ведь и льуку могут сказать в свое оправдание, что вынуждены убивать, иначе их уничтожат те, кого они покорили. Чем тогда вы с Таквалом отличаетесь от Кудьу, если тоже ведете войну и убиваете во имя необходимости, под знаменем выживания?
– Ты задаешь вопрос, ответить на который сложнее, чем может показаться на первый взгляд, – промолвила Тэра. – Никто не играет роль негодяя в своей собственной истории, и убийства всегда можно оправдать как необходимость поддержания жизни. Подобно богиням Кане и Рапе, жизнь и смерть – суть два проявления одного Потока. Мне понятно твое смятение, Торьо. Льуку загнали агонов на окраины Гондэ и вторглись в Дара под лозунгом свободы, а мы, сражаясь с ними и в Дара, и здесь, тоже делаем это во имя свободы. Кудьу говорит о лучшей доле для льуку под сенью его империи; Таквал стремится сделать счастливыми всех, кроме льуку, когда империя рухнет. Я могу описать тебе принцип уменьшения страданий, озвучить цитаты из мудрецов ано и божественных учений обеих стран. Я могу привести сотню доводов, почему наши побуждения различны, но острый ум найдет также сотню причин счесть мои объяснения ошибочными. Добро не всегда совершается посредством добрых дел, равно как и зло иной раз питается благими намерениями.
– Но как же тогда узнать, что есть
– У меня нет ответа, – покачала головой Тэра. – Потому как совесть – это единственные весы, способные отделить правду от лжи, золото от пыли. Но совесть принадлежит лишь тебе или мне, ее нельзя проверить ни философией, ни религией, только опытом.
Буря стихла на миг, и поверхность моря словно бы застыла под ледяным покровом, чтобы затем расколоться на миллион кусков со следующей нахлынувшей волной.
– Я не знаю, как быть, – вздохнула Торьо. – Я люблю тебя, люблю Таквала и людей, которые приняли к себе безродную девчонку и стали моим племенем. Но при этом я твердо знаю, что никогда не смогу убивать.
– Ну и не убивай, – сказала Тэра. – Ты имеешь полное право отказаться от участия в битве. Обещаю: я никогда не попрошу тебя делать то, что противно твоей совести.
Все это время она продолжала обнимать молодую женщину. Постепенно Торьо успокоилась. Они стояли вдвоем на берегу и смотрели на море, на распускающиеся и разбивающиеся цветы из ледяной пены.
– Они воистину прекрасны, – промолвила Торьо.
– «Воочию видим мы ветер, обретающий форму во льду»! – Тэра процитировала Накипо, поэтессу из Аму.
Осколки льда стукались друг о друга, производя звук, похожий на звон ударяющихся о доспехи мечей.
Мысли принцессы уже обратились к неотложным нуждам их крепости, что виднелась в отдалении. Стены ее были такими низкими, что едва ли могли сдержать наступление орды льуку, не говоря уже о том, чтобы остановить преследователей.
Решительное выражение появилось в глазах Тэры.
– Давай вернемся назад и согреемся.
Заботливо обнимая спутницу, она повела Торьо в долгий путь назад.
Через каждые несколько миль очередная упряжка ездовых собак валилась от изнеможения, чтобы никогда уже не подняться снова. Тово отмахивался от просьб подневольных погонщиков хоть немного сбавить темп и безжалостно хлестал их кнутом, чтобы они выжимали из уцелевших животных все, что только можно. Ничего сейчас не имело для него значения, кроме поимки пэкьу агонов и принцессы из Дара. Уж на этот-то раз они не должны ускользнуть. Каждый, кто посмел выставить пэкьу Кудьу и тана Тово Тасарику на смех, должен расплатиться за это сполна.
К мысу льуку вышли холодным непогожим утром. Увидев, что бунтовщики прячутся за наспех возведенными стенами из торфа и снега, Тово едва не рассмеялся. На миг ему стало жаль, что при нем нет гаринафинов. Славно было бы поглядеть, как эти запертые в своем убежище рабы будут метаться и верещать, словно лунношкурые крысы, поджариваясь заживо.
Ну да ладно. Так или иначе, он приведет своих воинов к победе. Пожалуй, даже лучше, когда видишь отчаяние в глазах врага, понимающего неотвратимость разгрома.