Кен Лю – Говорящие кости (страница 214)

– Неужели ты доверяешь только машинам, Джиа? – спросила Сото.

– Не надо ничего говорить, – хрипло выдавила молодая принцесса. – Я понимаю, зачем ты здесь. Мой ответ: нет.

– Знаю, – ответила Дзоми спокойно. – Я пришла не убеждать, но скорбеть вместе с вами.

– Спасибо, – сказала Фара после недолгой паузы. – Моих братьев еще даже не погребли, а все при дворе уже стараются поскорее забыть их и двигаться дальше.

Секретарь предусмотрительности выждала мгновение. Принцесса стояла на коленях с той стороны помоста, где лежало тело императора Монадэту.

– Вы с Фиро были близки, – забросила удочку Дзоми.

Слабая улыбка появилась на залитом слезами лице Фары.

– Когда я была маленькой, Тиму и Тэра были слишком заняты своими делами и затеями, чтобы играть со мной. Именно Хадо-тика выступал в роли слушателя, когда я испытывала потребность поделиться с кем-то своей выдуманной историей. Как-то мне захотелось создать книгу с моими рассказами. Я тогда едва имя свое могла написать при помощи логограмм. Хадо-тика сказал, что я могу сделать книгу в виде рисунков, и стащил для меня у тети Рисаны краски для макияжа, чтобы было чем рисовать. Он уверял, что я хорошая художница.

С болью в сердце Дзоми поняла, что никогда полностью не понимала крепости уз, связывавших брата и сестру. Среди императорских отпрысков Фиро по возрасту был ближе всех к Фаре. После того как десять с лишним лет назад Тиму и Тэра покинули Большой остров, Фиро остался единственным братом подрастающей принцессы.

– А что за истории вы сочиняли?

– Ну, по большей части сказки про мудрого дирана, обширный и бурный океан, больших злых акул и отважную принцессу, мечтавшую сбежать из дворца и побывать в далеких землях. Иногда Фиро помогал мне озвучивать персонажей.

– Он был хороший актер?

– Нет, просто ужасный. Вечно хотел быть мудрым дираном, хотя я всегда говорила ему, что мудрые дираны – это женщины.

Дзоми хмыкнула:

– Ему нравилось спорить с вашей сестрой о том, кому достанутся лучшие роли. Помните тот случай – ах, вам, думается, было тогда года четыре – во время Дворцовой экзаменации, когда кто-то из ученых устроил представление с чудищами вроде крубена-волка, сокола-карпа…

В таком ключе две женщины делились воспоминаниями о Фиро Гару. Он вновь представал перед ними как живой: проказливый школьник, восхищающийся старшей сестрой и вечно соперничающий со старшим братом; импульсивный и шумный юный принц, грезящий о подвигах и воинской славе; отлученный от трона молодой император, которого подмяла под себя тетушка-мать; блестящий полководец, ошеломивший льуку не только силой, но и военными хитростями; и, наконец, явившийся к Джиа мститель, которому в буквальном смысле одного шага не хватило до того, чтобы его дерзкий план увенчался успехом.

Горе Фары было таким сильным и всепоглощающим, что Дзоми уже отчаялась в успехе своей миссии. И тем не менее следовало продолжать. А потому она сказала:

– Фиро был именно тем императором, которого Дара заслуживал, но, к сожалению, не получил.

Благовония в курильнице почти догорели, и она разожгла новую связку ароматических палочек.

– Я думаю, ты ошибаешься, – ответила Фара, помедлив. – Из Фиро не получился бы хороший император.

Дзоми бросила на нее взгляд.

«Возможно, еще есть надежда».

– Фиро всегда стремился к воплощению идеала, – продолжила принцесса. – Он мечтал сравняться с Гегемоном в доблести и быть неумолимым в свершении мести. Хотел быть таким же блестящим военачальником, как маршал Мадзоти, победно шествующим по Островам и не оставляющим на своем пути непобежденных противников. Фиро грезил о том, чтобы не уступать отцу в великодушии, привлекающем к нему на службу самых талантливых мужчин и женщин страны. Но он так и не смог принять того, что его герои – это персонажи из историй, а реальные люди из плоти и крови совсем не похожи на нарисованные поэтами величественные портреты.

– Вы думаете, что стремиться стать лучше, чем мы есть, – это плохо?

– Ты не поняла меня. – Фара покачала головой. – Мои интересы лежат в области искусства, а неотъемлемой частью мастерства рассказчика, даже стремящегося быть правдивым, является умение сводить реальность к эскизу. Ну, все равно как сводить логограммы к простым буквам алфавита зиндари. Доблесть Гегемона неотделима от его жестокости. Военный гений тетушки Гин был близнецом ее неутолимой гордыни. Прежде чем восхвалять прагматизм моего отца, следует признать, что он привел его к предательству: сначала Гегемона, его названого брата, а потом и многих из генералов, стоявших у основания Трона Одуванчика. Мой брат стремился к свету в этих портретах, отказываясь признавать, что наряду с ним там есть еще и тени.

– К себе самому Фиро был таким же требовательным, как и к своим соратникам, – заметила Дзоми.

Однако Фара снова покачала головой, не согласившись.

– Его недостаток заключался не в лицемерии, а в нежелании… принять несовершенство, оттенки серого, человеческую хрупкость. Мир для него состоял из черного и белого, как в моих схемах для вязания. Фиро любил пылко, а ненавидел страстно, и середины быть не могло.

– Но возможно, именно таким и должен быть император Дара, – возразила Дзоми. – Как доверять суверену, который всегда показывается перед народом в маске?

– Это качества, которые мы ищем в хорошем брате, преданном сыне, верном друге, пылком возлюбленном и харизматичном вожде. Но подходят ли они для того, в ком народ хочет видеть справедливого государя? Всех тех, кто не был готов взяться за оружие ради свободы, Фиро считал предателями, добровольно выбравшими рабство. Тех, кто не был всей душой предан его делу, он отбрасывал как людей бесполезных. Поначалу он был готов пойти на гибель девяти десятых обитателей Руи и Дасу ради того, чтобы освободить завоеванные острова. А потом – даровать помилование всем льуку, если они согласятся на почетную сдачу. Ну а в конце концов Фиро рискнул всем, включая свою жизнь и стабильность Дара, лишь бы только собственноручно отомстить за смерть императрицы Рисаны.

– Однако Фиро также рос и менялся, – сказала Дзоми. – Я узнала от Пумы Йему, что в последний момент он сам принял решение отказаться от вторжения в Неосвобожденный Дара, беспокоясь о людях, которые могут пострадать. Это было еще до того, как госпожа Сото приехала к нему и поведала правду о смерти императрицы Рисаны. Не думаю, что сумела бы вложить в ножны меч праведной ярости, будь я на его месте. Разве это не мудрость?

Фара горестно разрыдалась.

– В этом-то и заключается самая большая трагедия. Фиро мог бы стать, стал бы, обязан был стать – но, увы, так и не стал. Нам никогда не узнать, как бы развивался его характер и вызревала его мудрость. Как бы сильно я ни любила брата… я тем не менее рада, что ему так и не довелось держать в своих руках печать Дара. Сердце мое разорвалось бы на части, окажись вдруг, что Фиро в конечном итоге прожил не ту жизнь, какую хотел и которой заслуживал, но свел бы все к карикатуре на месть и к всепоглощающей ненависти. Ах, Дзоми, мой брат жил так, чтобы о нем рассказывали ту историю, какую он сам хотел о себе услышать, вместо истории, созвучной его душе.

«А ведь мы все недооценивали тебя, Фара, – удивленно подумала Дзоми. – Даже я».

– Машины предсказуемы, – сказала Джиа. – Намного более предсказуемы, чем человеческое сердце.

Сото оторвала взгляд от вазы с вращающимися шелковыми цветами, чтобы наконец уже посмотреть на регента Дара.

– Так вот как ты узнала о моем приближении, когда я надеялась застать тебя врасплох, в день моего бегства из дворца.

Джиа жестом предложила гостье сесть за стол.

Спина ее была прямой, как колонна в Большом зале для приемов; седые волосы собраны в идеальный пучок, из которого не выбивалась ни одна прядка; выражение лица царственное, спокойное, властное. Она совсем не напоминала пленницу, а по-прежнему выглядела как императрица Дара.

Сото заняла место напротив нее и огляделась.

Из комнаты убрали все длинные ленты, писчие ножи, острые заколки – любые инструменты, которые можно использовать для самоубийства. Однако госпожа Раги, вызвавшаяся заботиться о пленнице, из кожи вон лезла, чтобы в камере Джиа, в пределах дозволенных ограничений, было уютно, как дома. Подушки для сидения здесь были тонкими, но удобными, а отсутствие угольных жаровен едва ощущалось, поскольку стены подогревались печами с внешней стороны. В углу располагалась небольшая молельня с табличкой, на которой было выгравировано имя Тиму. Луч бледного зимнего солнца падал на морщинистое лицо Джиа, напомнившее Сото статую повелительницы Рапы в обличье старухи.

На столе стояли чайник и две бамбуковые чашки. Сото непроизвольно вздрогнула. Если Джиа в самом деле решит убить себя, ее никто не остановит.

Но пока что она была жива. Значит, еще есть надежда.

– В тот день ты просто-напросто разыграла представление. Ты хотела заставить меня думать, будто собираешься дать мне яд. Ты специально подстроила так, чтобы я сбежала к Фиро и открыла ему правду про Рисану. Но зачем?

Джиа разлила чай по чашкам и отпила из своей.

– Зачем вспоминать о прошлом? Что сделано, то сделано. Фиро мертв.

– Да затем, что намерения и мотивы имеют значение! Чиновники соревнуются друг с другом, обвиняя тебя, призывая к кровной мести за убийство императора. Сказители в чайных домах называют тебя коварной узурпаторшей, ослепленным амбициями эгоистичным тираном. Почему ты не хочешь защищаться?