Кен Лю – Говорящие кости (страница 201)
За время долгой карьеры мэра Наро перенес бесчисленное множество политических бурь. И при этом он всегда – не важно, о чем шла речь: о борьбе между Дзоми Кидосу и Кого Йелу, интригах вокруг императрицы Джиа и ее противостоянии с императором Монадэту или о бурных дебатах о войне и мире с льуку – настойчиво старался держаться в стороне от дворцовых веяний, сосредоточившись исключительно на Дзуди и его жителях.
Но эта последняя из загадок оказалась не похожа ни на одно из прежних испытаний.
Прежде всего, книг на его столе было сейчас не меньше, чем в одной из публичных библиотек Дзуди. Такая коллекция стоит целое состояние.
«Кто принес их сюда и зачем?»
Наро поднял крышку одной из простых деревянных шкатулок. Шелковые свитки были плотно покрыты аккуратными столбцами логограмм ано, выполненными солидным канцелярским шрифтом. Шрифт этот открыл его опытному взгляду еще одну странность.
Являясь плодом ручной работы, каждая книга должна быть уникальной. Даже две копии одного произведения, выполненные одним и тем же писцом, при ближайшем рассмотрении являют тысячи отличий. Книжные собрания (если только все тома не были лично написаны их владельцем) представляли собой обширную коллекцию различий: это касалось материала, формата, а самое главное – особенностей каллиграфии писца.
Но абсолютно все эти загадочные книги, что лежали сейчас на столе у мэра, были написаны на идентичных полосах свежего шелка, обрезаны и свернуты совершенно одинаково. Логограммы выдавали одну и ту же руку: аккуратную, сдержанную, уверенную. Слабый аромат свежего воска и цветных чернил наводил на мысль, что книги эти совсем новые, изготовлены от силы пару месяцев назад. Все указывало на то, что работа выполнена одним переписчиком в течение указанного периода времени. Но такое было категорически невозможно. Трудись один писец хоть всю жизнь без отдыха, день и ночь напролет, ему и то не переписать такое количество книг.
«Ну и как сие объяснить?»
Руки Наро легли на одну из шкатулок, отличающуюся от прочих. Сделанный из сандалового дерева ящичек не был простым, его украшало искусное резное изображение хризантем. Наро открыл шкатулку и ахнул, увидев шелк с вплетенной в него золотой нитью – это был самый редкий и дорогой из всех материалов, использовавшихся для создания книг.
В отличие от почерка в остальных книгах, где строгость довлела над личностью, логограммы ано в этом свитке выдавали умелого каллиграфа, обучавшегося у мастеров старого Кокру. Не получив сам формального образования, Наро за время службы в библиотеке изрядно поднаторел в тайнах филологии. В некоторых логограммах свитка он распознал вариации, запрещенные императором Мапидэрэ. Непокорный дух писца проглядывал также в несглаженных краях и резких углах: только тот, кто абсолютно уверен в том, что прочно занимает свое место в этом мире, способен пользоваться подобными приемами в официальном письме.
Наро кивнул своим мыслям. За время жизни в Пане вместе с Мюном ему довелось повидать образцы почерка многих знатных дам и господ. Лежавший перед ним свиток был выполнен госпожой Сото, близкой подругой императрицы.
Множество вопросов теснилось в голове Наро Хуна. Наконец, преисполнившись сердечного трепета, он приступил к чтению.
Как и сотни подобных ему чиновников по всему Дара.
– Отец, почему ты это делаешь? – спросил Какайя Сакри.
Подросток старательно помогал Наро собирать их личные вещи, для которых хватило всего двух сундуков. В данный момент они вместе опечатывали шкафы и ящики в резиденции мэра – Наро настоял, что не возьмет ничего из того, что куплено не на их собственные деньги: ни церемониальные мантии, ни дорогой чай из Пана, ни даже листка бумаги, предназначавшейся для служебных надобностей.
– Разве ты не говорил всегда, что мы должны держаться в стороне от придворных течений, – продолжил мальчик, – что долг чиновников низшего эшелона – служить простым людям вне зависимости от бурь, волнующих Пан, довольствоваться судьбой обитающей на рифе креветки, а не стремиться прицепиться к бороздящему океаны киту или крубену? Ты был так благоразумен, что даже не пытался сохранить за мной титул, который я мог бы унаследовать от своего второго отца. Что вдруг заставило тебя позабыть об осторожности и рискнуть всем?
Наро с нежностью посмотрел на сына. Паренек рос трудолюбивым и добросердечным, но не выказывал склонности к книгам или политике. Понимая, что на ученом поприще Какайя-тика не добьется успехов, Наро отдал его в ученики мяснику, полагая, что покойный супруг одобрил бы этот выбор.
– Ты прав, дитя мое, – кивнул Наро. – По большей части гораздо разумнее смотреть на землю у себя под ногами, чем воображать роскошные дворцы в облаках, вмешиваться в дела великих мира сего. Но нынче все обстоит иначе. Ты упомянул про отказ от титула, что по праву принадлежал тебе. Но если титул служит на благо одной семьи, то нынче настал важнейший момент, когда решается судьба всей нации. Помимо долга чиновника, у каждого из нас есть иной долг, который мы обязаны уплатить истине, справедливости и величию духа каждого человека.
– Ты сейчас говоришь о мутагэ, – заметил Какайя.
– Да, похоже, что так, – произнес Наро, несколько изумленный подобным проявлением эрудиции со стороны отпрыска. Он указал на кучу новых книг на столе. – Теперь, когда я знаю правду, будет предательством мутагэ жить как прежде, делая вид, что ничего не произошло.
– Но бросить вызов трону и регенту… – промолвил Какайя, и голос его дрогнул. – Откуда ты знаешь, что победишь? А вдруг «предусмотрительные» арестуют тебя за государственную измену? Вдруг завершение регентства принесет лишь еще больше страданий? Разве императрица не сделала для народа Дара много хорошего?
«Дети всегда взрослеют быстрее, чем хотелось бы верить их родителям», – подумал Наро, обрадованный, но одновременно и несколько опечаленный.
– Добрые дела императрицы не перечеркивают ее преступлений, – ответил он. – Бросаясь на пышущие огнем пасти гаринафинов, твой второй отец знал, что у него нет шанса убить пэкьу Тенрьо. Но он поступил так, потому что верил в идеал лучшего Дара и ради этого стоило пожертвовать всем, даже возможностью снова увидеться с тобой. Как могу я отойти в сторону и запятнать доброе имя Мюна Сакри? Мы поступаем правильно не потому, что уверены в успехе; мы делаем это вне зависимости от того, какие нас ждут последствия, дурные или благие.
– Я понял, – сказал Какайя. А потом, помолчав, добавил: – Я не боюсь.
В дружеском молчании эти двое продолжили собирать вещи и опечатывать шкафы и ящики. Когда на закате они покидали резиденцию, Наро повесил печать мэра на перекладину над парадными воротами.
Он добровольно отказался от должности мэра Дзуди и сейчас уходил, чтобы принять участие в революции.
Глава 49
Книжное зеркало
Усадьба – принадлежащая клану Васу летняя вилла – служила теперь убежищем для Фиро в то время, когда он не ездил по Дара, организуя заговор против Джиа. Здесь также укрывались Сото, Саво и Фара.
– Живите, сколько нужно, – сказала девушке вдова Васу. – В свое время Куни Гару практически жил на вольных хлебах в моем заведении. Уж если мне удавалось наполнить бездонную яму, которую представлял его пивной животик, я уж точно сумею прокормить тебя и твоего молодого человека.
– Спасибо, бабушка, – ответила Фара, покраснев.
– А как насчет меня? – спросила Сото. – Я ведь беглянка, спасающаяся от гнева императрицы. Дать мне приют равносильно государственной измене.
Вдова Васу только рукой махнула:
– Да бросьте вы! Насколько я понимаю, дело было так. Жила-была большая богатая семья с несколькими детьми, которых все любили. Однако потом первая жена надумала лишить наследства сына от второй жены и зашла так далеко, что убила его мать. Вот вам и вся история. При чем тут государственная измена? Разве не правильно будет помочь обиженному сыну и защитить его верную старую няньку?
Сото не знала, смеяться ей или плакать. Вдова Васу низвела судьбу Дара до сюжета народной оперы. Такой взгляд на мир имел хотя бы то преимущество, что был незамысловат.
– Просто живите и делайте, что вам угодно. Если Джиа вздумает чинить мне проблемы, у меня заготовлена отличная речь с цитатами из Кона Фиджи о том, как должна вести себя первая жена и тетушка-мать!
Саво тем временем старался лишний раз не попадаться на глаза Фиро. Хотя молодой император вел себя по отношению к избраннику сестры вполне дружелюбно и открыто, Саво, зная о роли Фиро в развязывании войны Дара против льуку, не мог ответить воинственному государю взаимностью. Ему претило стремление Фиро вершить правосудие путем насилия: сначала по отношению к льуку, затем в отместку за мать. Однако юноша прекрасно понимал, что его собственное миролюбие – это роскошь, ставшая возможной благодаря политике императрицы Джиа, а также тому, что вдова Васу великодушно предоставила ему приют. Так с какой стати ему, тану-тааса льуку, учить народ Дара, навязывая свои понятия о справедливости? Какое право имеет он советовать императору Монадэту отказаться от мести?
А вот Фара, в отличие от него, снова и снова пыталась переубедить брата:
– Пойми, Хадо-тика, Дара требуется исцелить, а не рвать на части.