Кен Лю – Говорящие кости (страница 153)
Тооф угрожающе пошевелился.
– Нет! – воскликнула Тэра.
Но было уже поздно. Га-ал опустил шею, щелкнул челюстями и метнул в оратора сверкающее огненное копье. В мгновение ока Вольу и те, кто стояли рядом с ним, обратились в пылающие столбы.
Раздались вопли, послышались проклятия. Таны и вожди бросились врассыпную, спешно седлая своих гаринафинов.
– Вотан, нужно бежать отсюда! – крикнула Типо То.
Тэра, растерявшись, покорно позволила поднять себя на спину Га-ала.
Захлопали крылья, изогнулись шеи, гаринафины поднялись в воздух и направились на восток, оставляя позади охваченный паникой Татен и обратившиеся в руины мечты Тэры.
Глава 34
Пишущая цитра
Она устало шла по узким улочкам древней столицы Тиро, вымощенным плашками из сандалового дерева, которые были уложены на гладко отполированные пластины вулканической лавы. Взглянув на чумазое лицо и поношенную заплатанную одежду, любой прохожий принял бы эту молодую женщину за нищенку. Но ее манера держаться, твердый взгляд, прямая осанка и походка, легкая, как дуновение ветерка, но при этом стремительная, словно падающий метеорит, говорили о внутренней силе и незаурядном чувстве собственного достоинства, о благородстве характера, столь же очевидном, как блеск жемчужины.
И потому воры не трогали ее, гордые ученые с мечами молча уступали дорогу, а толпа расступалась при приближении этой молодой дамы, хотя заинтригованные зеваки долго еще потом провожали ее глазами.
Женщина остановилась перед усыпальницей короля Джидзу у самых городских стен. Ее возвели в том месте, где этот благородный правитель добровольно сжег себя, спасая свой народ.
Усыпальница была построена в форме простой рыбачьей хижины, большой пузырящийся фонтан перед ней питался из природного источника. Паломники тянулись сюда неиссякаемым потоком, чтобы помолиться духу доброго государя и оставить крохотную фигурку из глины, вылепленную по подобию короля. Эти примитивные статуэтки выстроились по краю фонтана подобно целой армии миниатюрных Джидзу, ожидающих, когда придет их время шагнуть в море вечности.
Считалось, что фигурки повторяют мольбы и просьбы паломников, умножая тем самым их звучание в ушах богов. В отличие от золотых и нефритовых изваяний богов, которые изготавливали мастера-скульпторы в больших храмах, эти скромные дары были делом рук безыскусных крестьян и рыбаков и продавались на базарчиках возле святилища за пару медяков. Даже безродные и убогие могли, прибегнув к их помощи, поведать о своих надеждах и страхах королю Джидзу, любившему своих подданных и бывшему некогда таким же бедняком, как и они сами. Добрый правитель замолвит за них словечко перед далекими богами. Он, не в пример великим властителям Дара, никогда не бывает глух к чаяниям простого люда.
Женщина смотрела на паломников, на глиняные статуэтки, на журчащий фонтан и надеялась увидеть какой-нибудь знак свыше, получить наставление, уловить намек, куда ей следует идти.
«Он любил историю, любил рассказы о героях. Ты тоже герой, – обратилась она к Джидзу. – Ведомо ли тебе, где он сейчас? – Нет ответа. – Так где же он, где?»
Все было точно так же, как перед тем у храма Фитовэо, возле нависающей над ней громадной статуи бога с лицом, почти неразличимым в густом облаке курений. Повелитель Фитовэо был слеп, но мог видеть, и она ожидала встретить в нем лучшего проводника, чем большинство прочих богов. Но увы, ни Фитовэо, ни король Джидзу не дали ей никакой подсказки.
Она никогда не была особенно религиозной, и тишина во время молитв казалась ей гнетущей, удушающей. Так или иначе, в последнее время все ее мольбы, похоже, попадали в глухие уши. Боги как будто покинули Дара, бросив людей на произвол судьбы.
Женщина устало вслушивалась в гомон разговоров вокруг.
– Точу ножи! Паяю чайники и кастрюли! Умею все!
– Предскажу будущее! Расшифрую судьбу по логограммам вашего имени…
– Вы слыхали? Император одержал великую победу в битве возле острова Полумесяца. Льуку сдадутся со дня на день!
– Так быстро? А я-то надеялся, что война будет тянуться несколько лет… Почему? Да просто я вложил в дело три сотни серебряных монет, рассчитывая разбогатеть на подрядах на железную руду и сухожилия…
– Следуйте по тропе Руфидзо! В полдень монахи будут возле Восточных ворот, чтобы собирать подаяния. Приходите заранее, дабы первыми получить их благословение…
– Я же советовал тебе подождать, разве нет? Чего уж теперь говорить! Лучше смирись с потерями и вложи деньги в сорго. Говорят, на Руи и на Дасу голод. Бьюсь об заклад, что как только эти острова освободят, премьер-министр начнет большие закупки зерна…
Молодая женщина нахмурилась, но выговаривать болтунам не стала. Она достаточно часто покидала дом и видела мир, чтобы стать снисходительной к человеческим слабостям. Всегда найдутся те, кто будет наживаться на смерти и несчастье, и грехи корыстных торговцев еще не самые страшные. Подобно ей, эти люди не в силах изменить ход войны и могут только преследовать ту цель, которую считают достойной. Так же, как и она сама.
«По крайней мере, с Фиро вроде бы все в хорошо, и это немного утешает. Он знает, кто он такой. А вот знаю ли это я?»
Одинокий дикий гусь пролетел над головой, направляясь на юго-запад. Послышалось печальное гоготание, едва донесшееся до женщины, прежде чем птица исчезла.
Словно бы уловив что-то в воздухе, она повернулась в ту сторону, куда полетел гусь, и вышла из святилища.
Пока в море к северу от Большого острова бушевала война, а обитатели Руи и Дасу оказались ввергнуты в пучину новых бедствий, остальной Дара в основном жил так же, как и прежде. Купцы и чиновники закатывали пышные банкеты в «Великолепной вазе»; пиратские корабли, нагруженные загадочными товарами со складов клана Хуто, бороздили темные волны; в театрах и домах индиго ставились пьесы; сказители развлекали благодарных слушателей в чайных домах; монахи и монахини стучались в двери богачей, прося подаяния; ученые стремились расшифровать заветы древних мудрецов ано и тайны вселенной.
Справедливо это было или нет? Следовало ли считать признаком золотого века или же, напротив, свидетельством упадка то обстоятельство, что нация может по-прежнему жить в достатке и процветании, что, пока иные сыновья и дочери Дара погибают в сражениях у дальних берегов, остальные граждане преспокойно наслаждаются роскошью, говорят о любви, сочиняют стихи, придумывают хитроумные схемы и строят планы, как разбогатеть, играя свои роли в великом представлении, которое называется цивилизацией?
На этот вопрос не было ответа даже у мудрецов ано и богов.
За час до рассвета брат Тасэ-Теки встал вместе с остальными послушниками.
Дел было много. Послушникам полагалось подмести двор, стереть пыль с реликвий, статуй и инструментов, применявшихся во время молитвы, отполировать изваяние Руфидзо Исцелителя, натаскать воды из источника, наполнив бочки, и приготовить завтрак для старшей братии.
Сегодня Тасэ-Теки исполнял обязанности по кухне. В меню значились жареные «Овечьи хвосты». Пока другой послушник готовил соус из растений, срезанных в храмовом саду и выдержанных в настое из ферментированных бобов, Тасэ-Теки, закатав рукава рясы, месил и раскатывал тесто. Чтобы накормить сотни монахов и монахинь, теста требовалось много, и вскоре лицо и тело юноши покрылись тонкой пленкой пота. Работа приносила Тасэ-Теки удовольствие, успокаивала его.
Когда тесто было готово, два молодых монаха стали делать из него толстые колбаски, которые они нарезали на овальные ломтики и раскатывали в плоские лепешки, а затем окунали в емкость с семенами кунжута и хлопьями из сушеных обезьяньих ягод, стараясь равномерно обвалять их в смеси с обеих сторон.
На плите стояла наготове большая кастрюля с кипящим маслом. Монахи погружали туда выпечку бережно, как если бы отпускали в пруд белорыбицу. Вскоре золотисто-коричневые лепешки уже лениво плавали в масле в обрамлении аппетитных хрустящих плавничков. Большими палочками для еды Тасэ-Теки и его товарищ выуживали готовое угощение, теперь пышное и нежное, как те самые овечьи хвостики, в честь которых и было названо блюдо, и выкладывали его на полку для просушки.
Вся пища в храме готовилась без использования продуктов, подразумевающих убийство или пролитие крови. Кое-кто из старших монахов и монахинь даже исключал из рациона яйца – из опасения, что яйцо может оказаться оплодотворенным. Но следование заветам Руфидзо Исцелителя вовсе не означало, что еда должна быть пресной, – напротив, Тасэ-Теки полагал, что прежде ему нечасто приходилось вкушать столь аппетитные блюда.
Однако юношу радовал не столько вкус приготовляемой еды, сколько сама работа на кухне: это напоминало ему про «Великолепную вазу», и иногда он напевал песенку, которую выучил в бытность там помощником, гадая, чем сейчас занимаются Мати, Лодан и госпожа-хозяйка Васу.
И еще он постоянно думал о Фаре.
Лишь после завтрака и уборки его день начинался по-настоящему. Сначала Тасэ-Теки отправлялся в зал для наставлений, где он и другие послушники часами молились и медитировали под руководством старшей монахини, которая рассказывала о деяниях Руфидзо Исцелителя и истолковывала их духовный смысл.