Кен Лю – Говорящие кости (страница 133)
Пленившие зверя ничтожные, трусливо прятавшиеся людишки дразнили его. Разъяренный, сбитый с толку, обезумевший от голода тигр попробовал вырваться из пут. Клетка задребезжала и прогнулась, но устояла.
Держась поодаль и стараясь не попадаться тигру на глаза, Сами просунула руку в клетку и острым каменным ножом чиркнула по стягивающим пасть сухожилиям.
Тигр тут же взревел.
Да вот только внутри «Семиглавого гаринафина» не было слышно ничего, кроме потрескивания костяных весел, щелчков костяных шестерен и шипения сжатого воздуха, идущего по костяным трубам по мере того, как огромный центральный мешок перекачивал его в хоровые трубы.
Дело в том, что саблезубый тигр ревет безмолвно, а голос его, хоть тот и напоминает глас богов, человек услышать просто не в состоянии.
Сами смотрела на установленный перед нею прибор. Пожалуй, она гордилась им больше всех прочих своих изобретений, не считая того давнего случая, когда, вдохновившись морским желудем, придумала, чтобы «Прогоняющая скорбь» прицепилась к гигантскому городу-кораблю льуку, как рыба-прилипала к киту.
Так вот, что касается прибора. Работало это устройство следующим образом.
Безмолвный рев саблезубого тигра, улавливаемый и направляемый ухом гаринафина, попадал через главную трубу в поющее легкое, конец которого упирался в тонкую мембрану. Сделанная из оболочки гаринафиньего желудка, пленка эта изначально служила язычком для главной трубы: именно так Сами воспроизводила музыку, имитирующую рев настоящего гаринафина. Теперь же мембрана работала, скорее, как барабанная перепонка, вибрируя в унисон с неслышным голосом полосатого хищника.
Расположенная с другой стороны мембраны серия тонких косточек, соединенных по традиционной технологии арукуро токуа, передавала вибрации на многочисленные костяные гребни, изготовленные из шипов рыбы-игольницы, обитающей на Пастбище Нальуфин. Возле входного отверстия каждой из хоровых труб, которые вели к поющим головам «Семиглавого гаринафина», находилось по два таких костяных гребня: один из них был способен вибрировать, а другой, напротив, жестко закреплен. Когда первый скользил по второму, зазоры между двумя наборами зубьев изменялись синхронно с колебаниями мембраны из оболочки гаринафиньего желудка в конце главной трубы.
Гребни, по сути, выполняли ту же функцию, что и язычки простейших духовых инструментов или голосовые связки животного. Когда мощный поток воздуха проходил сквозь промежутки между зубцами расчесок, из хоровых труб вырывался громовой глас.
Поскольку костяные гребни вибрировали синхронно с мембраной в конце главной трубы, то и звучащая из хоровых труб музыка была копией той, что играла в главной. В то же время, поскольку сжатый воздух прорывался через расчески с силой в сотню, нет, в тысячу раз большей, чем даже рев саблезубого тигра, воспроизводимая хоровыми трубами музыка была в тысячу раз мощнее голоса певца, попадающего в главную трубу.
В этом-то и заключался секрет труб Пэа, который Сами разгадала давным-давно, еще в долине Кири.
– Я использовала принцип копировальной машины, которая в ходу у архитекторов Императорских академий, – пояснила она свою идею Тэре. – Там движения направляющей кисти передаются через механическую передачу на пишущую кисть, и получается увеличенная копия чертежа. Здесь же благодаря механической передаче и дополнительной энергии сжатого воздуха входящий звук усиливается, и в результате получается более громкая версия песни. Трубы Пэа – это звуковой копир-увеличитель.
Сами мысленно вернулась к прошлому Празднику зимы в долине Кири, когда она наблюдала, как цветной порошок на холсте с голосовой картиной подпрыгивает в унисон с доносящимся издалека неразличимым звуком.
Именно Тэра сообразила, что безмолвный рев саблезубого тигра, несмотря на то что его невозможно расслышать, тоже является своего рода музыкой, которая подчиняется тем же правилам, что удары шамана в бубен, крик гаринафина или мелодия, наигрываемая на главной трубе Пэа.
Саблезубый тигр между тем продолжал реветь.
Оживители продолжали раскачивать костяные весла.
Китовые челюсти продолжали сжиматься, выдавливая через вибрирующие гребни воздух из центрального легкого в резонирующие хоровые трубы.
Безмолвный рев, тысячекратно усиленный воздухом, вырывающимся из главного легкого костяного зверя, исходил из раскрытых пастей поющих голов «Семиглавого гаринафина» и разносился по степи. Снег и дым клубились, подхваченные неслышным, зловещим вихрем.
То был «Божественный глас», песнь богов.
Как только головы костяных зверей резко повернулись и склонились в сторону наступающих льуку, Тово ударил скакуна пятками, побуждая его подняться выше.
Он внушал себе, что для предводителя льуку правильно наблюдать за победой с высоты. Но в глубине души тан понимал, что на самом деле им движет страх.
Воспоминания о пережитых на Пастбище Нальуфин ужасах нахлынули с сокрушительной силой. Культя левой руки заныла. Слишком многое пришлось претерпеть Тово по вине злокозненных варваров из Дара и их степных союзников, чтобы он поверил, будто неожиданные маневры костяных зверей не предвещают некой ловушки.
«Идиот! – корил он себя. – Нельзя бояться миражей. Эти варвары – обманщики, лишенные настоящей силы!»
Уцелевшие гаринафины мятежников сбились в кучку позади линии костяных зверей, в окружении агонов, укрывшихся под накидками-навесами из гаринафиньих шкур. Его собственные гаринафины, не получая приказа атаковать, нетерпеливо кружили позади него, готовые в любой момент присоединиться к драке. Тем временем экипажи костяных крепостей суетились внутри своих хлипких сооружений, занятые одни боги ведают чем. Но Тово не видел ничего, исходящего из костяных тварей: ни огня, ни льда, ни молнии, ни даже завитков дыма.
«Похоже, то была очередная попытка устрашить нас».
Его войско вот-вот сметет эти арукуро токуа, как цунами сметает жалкие хижины на берегу. Он всего лишь в нескольких мгновениях от того, чтобы войти в новый мир, – мир, где льуку навечно станут повелителями степи.
Успокоившись, Тово изгнал из сердца страх и вновь преисполнился жестокой гордости. Откинувшись назад, тан рассмеялся, обратив лицо к Оку Кудьуфин, приглашая богиню стать свидетельницей его несравненного триумфа.
Для воинов-льуку, наступавших в первых рядах, мир переменился в одно мгновение.
Только что слышались вой зимнего ветра, чавканье ног по алой грязи, свирепые кличи товарищей, стоны гаринафинов высоко в небе…
А уже в следующую секунду ничего этого не стало, лишь безмятежный покой воцарился вокруг.
Головы чудовищ впереди склонились до земли, покачиваясь из стороны в сторону. Челюсти скелетов широко распахнулись, как вход в бездонную ледяную пещеру.
Все звуки стихли, за исключением ровного, успокаивающего гудения, исходившего, как казалось, не откуда-то снаружи, а из сердца каждого воина. Все ощущения – холод, усталость, тяжесть оружия в онемевших руках – представлялись какими-то далекими, ненастоящими.
Льуку переглядывались, и на губах у каждого блуждала одна и та же странная улыбка. Они с опозданием сообразили, что перестали бежать. Но эта мысль не причинила им беспокойства. Зачем они вообще бежали? Куда спешить?
Некое величественное
Каково это – услышать голос богов, получить приглашение вступить в ряды великих героев?
Льуку рухнули на колени, биение их сердец и дыхание замедлились. Движения гигантских арукуро токуа тоже замерли, словно бы само время вдруг обратилось в лед. По небу уже не летели облака, с него спускались облачные гаринафины, чтобы принять новых пассажиров. Исполинские столбы дыма танцевали и кружились по зимней степи, рассказывая вечную историю, не имеющую конца.
Давление внутри черепов льуку постепенно нарастало, как если бы некая великая Идея искала выхода. Давление причиняло боль, которая все обострялась, пока не сделалась невыносимой. Побросав оружие, воины зажали уши ладонями.
Однако это не помогло. От божественного гласа укрыться невозможно, ибо он проникает в каждую кость, струится по каждой жиле, затрагивает каждый нерв.
Как разуму смертного вместить призыв богов?
Воины просили и умоляли, чтобы пение прекратилось, чтобы все закончилось. Но их голоса терялись на фоне божественной песни, всепоглощающей и безмолвной.
Льуку хватали ртом воздух и колотили кулаками себе по груди, тщетно стараясь вдохнуть, запустить остановившиеся сердца. Но все попытки сопротивления необоримой мощи были тщетными. Божественный глас окутал все поле боя плотнее любой снежной пелены.
Белые силуэты напоминавших горы арукуро токуа еще ярче отливали белизной. Цвет исчез из мира, остались лишь ослепительный, безжизненный свет, исходивший от костей, да тень от всего прочего. Танец бесформенных, клубящихся колонн из дыма и снега усилился.
Коснувшись носа, воины с удивлением разглядывали кровь на пальцах; они кашляли, выплевывая на грязное поле алую пену. Они пытались подняться, но обнаруживали, что это выше их сил.