Кен Кизи – Порою нестерпимо хочется… (страница 52)
Стаи черных крикливых ворон донимают кабанов. Зеленое пиво мерцает в пульсирующих отблесках плиты. Молли смотрит, как в белых морозных облаках теряется ее жизнь. Флойд Ивенрайт бранит себя за то, что не смог произвести должного впечатления на Джонатана Б. Дрэгера, и на чем свет стоит поносит Джонатана Б. Дрэгера за то, что тот такой внушительный и вынуждает Флойда думать о произведенном им впечатлении, а потом снова себя за то, что позволил Джонатану Б. Дрэгеру так важничать и требовать от кого-то соответствующего поведения… Виллард Эгглстон надеется. Симона молится. Виллард Эгглстон отчаивается. Грузовое судно подходит к Ваконде за последней партией леса и гудит вульгарным низким голосом, как механический дракон…
В «Пеньке» за исцарапанным столом у самого входа старый Генри с компанией дружков, гораздо более заинтересованных в бесплатной выпивке, чем в его рассказе, жует плохо подогнанными челюстями и глубоко вздыхает. Взяв кувшин за ручку, словно огромную кружку, он делает еще несколько глотков; он уже обратил внимание, что стоит ему налить себе в стакан, как кто-нибудь из присутствующих тут же осушает его, так что он решает не утруждать себя далее. Он умиротворенно сияет, чувствуя, что раздувшееся пузо требует ослабить ремень еще на одну дырку. Впервые в жизни у него находится время, чтобы выполнить свои столь долго игнорируемые общественные обязанности. Почти каждый день после несчастного случая он прислоняет свой костыль к стойке «Пенька», пьет, судачит о былом, спорит с Бони Стоуксом и смотрит, как большие зеленые радужные речные мухи сгорают в неоне витрины.
— Тсс! Послушайте…
Электрическое устройство Тедди неизменно восхищает старого Генри; и то и дело посредине какой-нибудь бурной преамбулы — глаза полузакрыты, блуждающая улыбка от наплывающих воспоминаний — он обрывает себя на полуслове: «Тссс! Тссс! Вот сейчас слушайте…» И, уловив приближающееся жужжание еще невидимой жертвы, обращает заросшее седыми волосами ухо к электросистеме. «Слушайте… Слушайте…» Голубоватая вспышка, и обугленный труп присоединяется к своим предшественникам, валяющимся на пороге. Генри шмякает костылем по столу.
— Сукины дети? Видали? Еще одна, а? Боже ж ты мой, ну и хитрое устройство! Современная научная технология — вот тебе и вся штука. Я всегда говорил, с тех пор как увидел лебедку, главное — технология. Да, скажу я вам, мы проделали немалый путь. Помню… вы, конечно, не поверите — все так быстро меняется, ну каждый день… И все же, Бони, старый чистоплюй… постой-ка, кажется, это было…
— Слушайте! Слышите? Аа-ааа… бэмс! Готова. Сукины дети, а? Еще одна.
А в глубине бара Рей и Род — субботний оркестр, — уже переодевшиеся в джинсы и рабочие рубашки, сидят друг против друга и пишут письма своим девушкам.
— Как пишется «пренебрежительный»? — спрашивает Рей.
— Что пишется?
— «Пренебрежительный»! Ну что ты в натуре! «При-ни-бри-жительный»! Ты, чего, не знаешь, что ли? Ну например: «Я знаю, что он тебе пренебрежительно лжет и говорит про меня всякое».
— Постой-ка! — Род хватает письмо Рея. — Кому это ты пишешь? Дай-ка, дай-ка!
— Поосторожней, парень! Остынь! Ручками-то не мельтеши! Кому надо, тому и пишу…
— Да ты же пишешь Ронде Энн Нортрап!
— …кому захочу, тому и буду…
— Вот как? Ну смотри, если узнаю, мокрого места не оставлю!
— Значит, вот как.
— И поделом тебе.
— Значит, ты и не отпираешься.
— А чего отпираться!
И оба снова погружаются в свои письма. Это повторяется уже восемь лет, с тех пор как они начали играть на дансингах в маленьких городках, — ругаются, ухлестывают за одной и той же женщиной, уверяя ее, что уже давно мечтают отделаться от того, другого, болвана, вырваться из этой грязной лужи и, в конце концов, прославиться где-нибудь на телевидении… Вечно на ножах и навечно связанные неудачей и неизбежными оправданиями: «Меня бы уже давно не было в этой выгребной яме, голубка, если бы не этот вонючий болван!» Сжав зубы, они усердно трудятся. Рей задумчиво устремляет взгляд в противоположный конец бара, где Генри, дойдя до самого драматического момента в своем рассказе, для усиления впечатления лупит костылем по стулу.
— Ты только послушай этого старого дурака! — сплевывает Рей на пол. — Можно подумать, он глухой. Чего он так орет?! Перекрикивает всех, точно как глухой.
— Может, он и есть глухой. Такой старый вполне может быть глухим.
Но старик, увлеченный судьбой мух, проявляет почти нечеловеческую остроту слуха.
— Слушайте. Слышите, летит? Слышите ее? Бзззз-бам!
— Господи Иисусе! Дай десять центов — может, мне удастся его заглушить.
Игровой автомат начинает журчать, лаская монетку, и вспыхивает. Рей возвращается на место, насвистывая прелюдию:
Он доволен собой. «Настанет день, и я прославлюсь, — говорит он себе. — Мемфис. Теннесси. Все будет. Близится мой час. Расстанусь с этими идиотами. Отряхну прах их со своих ног. Да, Род, голубчик, придется тебе смириться с этим. И тебе Ронда Энн, милая белокурая потаскушка и ничего больше, — маме о тебе не напишешь…»
— Так что помяните мои слова, парни, — восклицает Генри, — мы еще покажем, вот увидите! — Что Генри собирался показать, толком никто бы сказать не мог, зато ни у кого не оставалось никаких сомнений в глубине его уверенности. — Все эти новые машины, новые технологии… мы посрамим их!
— А как пишется слово «недавно»? — Теперь Род испытывает затруднения.
— Так же, как «пренебрежительный», — отвечает Рей. — Да гори они все синим пламенем, Мемфис, Теннесси, встречайте!
— Грядет наш день! — провозглашает Генри.
— Нет! Нет-нет-нет! — откликается Бони Стоукс, умеющий откапывать трагедию, почти как медведь, откапывающий пустые консервные банки на свалке, — кто-кто, а он умеет видеть все в мрачном свете, невзирая ни на какой щенячий оптимизм. — Нет, Генри, мы уже слишком стары. Наш день подходит к концу, и небосклон уже затянуло тучами.
— Тучами? Ха-ха-ха! Ты только взгляни на этот закат! Где ты видишь тучи?
Вниз по течению, у причала Энди, на обгоревшем кедровом пне шипело и потрескивало солнце, словно яблоко, пускающее сок на жарких противнях облаков бабьего лета. Засыхающий ягодник и клены на склонах холмов полыхали всеми цветами красного — от темно-кирпичного до кроваво-алого. Поверхность реки раскалывалась, чтобы выпустить на воздух лосося, а потом долго кругами отмечала место его прыжка. В малиновой грязи на отмелях копались колпицы, веретенники прыгали с камышины на камышину, оглашая окрестности резкими криками «клик-клик!», словно каждая тростина не только напоминала своим видом кочергу, но и была раскалена, будто только что из печи. Маленькими огненными стайками летели к югу нырки и черные казарки.
То был колокол Хэнка.
Он с Ли и Джо Беном сидел в покачивающейся на волнах лодке и наблюдал, как садится солнце. Впервые за много недель они возвращались домой еще при свете солнца.
Вот звонит колокол Хэнка.
— Нам везет, — говорит Хэнк. — Знаете? Погода-то какая.
Джо Бен с готовностью кивает.
— Ну! А я тебе разве не говорил, что так и будет? Мы как у Христа за пазухой. Разве еще сегодня утром я тебе не сказал — отличная погода! Добрый день, благословенный день.
Он восторженно вертелся на носу лодки, поворачивая свое исковерканное лицо то влево, то вправо, пытаясь ничего не пропустить. Хэнк и Ли обменялись добродушными улыбками у него за спиной. Но, несмотря на улыбки, и они помимо своей воли разделяли его бьющий через край энтузиазм. Ибо это действительно был благословенный день, самый восхитительный с момента возвращения Ли в Орегон. Начался он с кофейного торта с фундуком и ежевикой, который Вив испекла к завтраку, и чем дальше шло время, тем лучше он становился; улица их встретила холодным бодрящим воздухом с чуть кислым привкусом — так пахли опавшие яблоки; небо было чистым, но ничто не напоминало об изнурительной жаре предыдущих дней; прилив нес их лодку вперед на максимальной скорости… а потом — и, наверное, это-то и было истинным знаком благословенности, подумал Ли — они, как всегда, бесплатно перевезли Леса Гиббонса на другой берег, высадили его, и он, по своему обыкновению, принялся выражать свою благодарность, уверяя, что терпеть не может быть в долгу, чтобы они не сомневались… И тут он поскользнулся и, кувыркаясь словно пьяная обезьяна, полетел прямо в ледяную воду, плюхнувшись рядом с лодкой.
Когда он вынырнул, отплевываясь и чертыхаясь, Хэнк и Джо Бен просто взвыли от хохота, и деланное дружелюбие Леса было поколеблено этим смехом. Он вцепился в борт и уже с нескрываемой яростью завопил, что единственная его мечта, чтобы весь сраный выводок Стамперов подох бы, и побыстрее! Чтобы всех этих ржущих Стамперов перерезали бы и потопили! Скатертью дорога им всем в выгребную яму!..