Кен Кизи – Порою нестерпимо хочется… (страница 4)

— Воспользуйтесь своим воображением, мистер Дрэгер; я всегда так поступаю. Это интересно. Правда. Взгляните.

Высунув кончик языка и облизнув им губы, девушка поворачивает альбом так, чтобы ему было удобнее смотреть. («Каждую зиму, с тех пор, как я перебралась сюда…») Дрэгер склоняется над тускло освещенными фотографиями. «Чушь, ничего она такого не знает…» Он переворачивает несколько страниц с выцветшими фотографиями под бульканье музыкального автомата:

Тень моя одиноко скользит всегда, Нет партнеров в играх моих никогда.

Наверху по крыше шумит дождь. Дрэгер отталкивает альбом, потом снова подвигает его к себе. «Чушь, она не может…» Он пытается поудобнее устроиться на деревянном стуле в надежде, что ему удастся победить это странное ощущение собственной потерянности, которое овладело им в тот момент, когда он навел фокус бинокля. «Чушь». Но это действительно неприятность, и большая неприятность. «Это бессмысленно». Он снова отодвигает от себя альбом. «Это — ерунда.»

— Вовсе нет, мистер Дрэгер. Взгляните. (Каждую проклятую зиму…) Давайте я вам покажу прошлое семьи Стамперов… — «Глупая чертовка, какое отношение прошлое может иметь…» — Вот, например, здесь, тысяча девятьсот девятый год. Давайте я вам прочитаю… — «…к жизни сегодняшних людей». — «Летом произошел красный паводок, сильно попортивший моллюсков; погубил дюжину индейцев и троих из наших, христиан». Представьте себе, мистер Дрэгер. — «И все равно ничего не меняется, черт бы его побрал, дни такие же, как и были (кажется, держишь их в руках, словно пачку намокшей наждачной бумаги, которую беззвучно и неторопливо пожирает время); и так же времена года сменяют друг друга». — Или… вот… здесь: зима девятьсот четырнадцатого — река покрылась плотным льдом. — «И зимы похожи одна на другую. (Каждую зиму здесь появляется плесень — видишь, как она облизала своим серым языком доски плинтуса?) По крайней мере, одна не сильно отличается от другой». (Каждую зиму плесень, цыпки и простуда на губах.) — Для того чтобы понять здешние зимы, надо хоть одну пережить здесь самому. Вы слушаете меня мистер Дрэгер?

Дрэгер вздрагивает.

— Да, конечно. — Девушка улыбается. — Конечно, продолжайте. Я просто отвлекся… этот музыкальный автомат. — Продолжает булькать: «Тень моя одиноко скользит всегда, нет партнеров в играх моих никогда…» И не то чтобы слишком громко, а… — Ну да, да: я слушаю.

— И пытаетесь представить себе?

— Да, да! Так что… — отличает один год от другого»? — вы говорите… — «Ты ушел, но музыка звучит…» — Девушка закрывает глаза и словно погружается в транс. — Мне кажется, мистер Дрэгер, что причины коренятся далеко в прошлом… — «Чушь! Ерунда!» (И все-таки каждую зиму заранее чувствуешь, когда начинает саднить губа. Нижняя.) — Насколько я помню, дед Хэнка — отец Генри… постойте-ка, дайте вспомнить… — «Ну, допустим» (непреклонно). «Тень моя одиноко…» — «Конечно же…» — «И все равно» (упрямо). — А с другой стороны… — «Замолчи. Заткнись».

Остановись! Постой. Всего лишь пару дюймов правее или левее — и ты увидишь мир совсем иначе. Смотри… Жизнь гораздо больше, чем сумма ее составляющих. Например, мечты и грезы — они хоть и плотно окутаны покровом сна, но ведь никто не может приказать им жить только ночью. Истина не зависит от времени, а вот время от нее может зависеть. Прошлое и Будущее сливаются и перемешиваются в темно-зеленой морской глубине, и лишь Настоящее кругами расходится по поверхности. Так что не спеши. Пару дюймов назад, пару дюймов вперед — и оно попадает в фокус. Еще чуть-чуть… смотри.

И вот уже стены бара расплываются под дождем, оставляя за собой лишь разбегающиеся волны на поверхности.

1898 год. Пыльный Канзас. Железнодорожная станция. Солнце ярко освещает позолоченную надпись на дверях пульмановского вагона. У двери стоит Иона Арманд Стампер. Клубы дыма обвивают его узкую талию и, улетая, полощутся, как стяг на флагштоке. Он стоит чуть в стороне, зажав в одной руке черную шляпу, а в другой книгу в кожаном переплете, и молча взирает на свою жену, троих сыновей и прочих родственников, пришедших попрощаться с ним. Все в жестко накрахмаленном платье. «Крепкие ребята, — думает он. — Внушительная семья». Но он знает, что в глазах полуденной привокзальной публики самое внушительное зрелище представляет он сам. Волосы у него длинные и блестящие благодаря индейской крови; усы и брови точно параллельно пересекают его широкоскулое лицо, словно прочерчены графитом по линейке. Тяжелый подбородок, жилистая шея, широкая грудь. И хотя ему не хватает нескольких дюймов до шести футов, выглядит он гораздо выше. Да, внушительная фигура. Патриарх в жестко накрахмаленной рубашке, кожаных штанах, словно отлитый из металла, бесстрашно перевозящий свое семейство на Запад, в Орегон. Мужественный пионер, устремляющийся в новые, неизведанные края. Впечатляюще.

— Береги себя, Иона!

— Бог поможет, Нат. Во имя Него мы отправляемся туда.

— Ты — добрый христианин, Иона.

— Бог в помощь, Луиза!

— Аминь, аминь!

— По воле Господа вы едете туда.

Иона коротко кивает и, повернувшись к поезду, бросает взгляд на своих мальчиков: все трое ухмыляются. Он хмурится: надо будет напомнить им, что хоть они и горячее всех выступали за этот переезд из Канзаса в дебри Северо-Запада, именно он принял решение, и без него ничего бы не было, ему принадлежит решение и разрешение это сделать, — так что лучше бы им не забывать это! «Такова воля милосердного Господа!» — повторяет он, и двое младших опускают глаза. Но старший сын, Генри, не отводит взгляда. Иона собирается еще что-то сказать ему, но в выражении лица мальчишки сквозит такое торжество и такая богохульная насмешка, что слова застревают в горле бесстрашного патриарха, — гораздо позже он поймет, что на самом деле означал этот взгляд. Да нет, конечно же он сразу все понял, как только встретился глазами со своим старшим сыном. Этот взгляд врезался ему в память как ухмылка самого Сатаны. От таких взглядов застывает кровь в жилах, когда понимаешь, что невольно ты сам причастен к нему.

Кричит кондуктор, и младшие мальчики проходят мимо отца в вагон, бормоча слова благодарности — «большое спасибо за завтраки, которые вы принесли» — выстроившимся в очередь провожающим. За ними следует их взволнованная мать — глаза мокры от слез. Поцелуи, рукопожатия. И наконец старший сын со сжатыми кулаками в карманах брюк. Поезд внезапно дергается, и отец, схватившись за поручень, встает на подножку и поднимает руку в ответ машущим родственникам.

— До свидания!

— Пиши, Иона, слышишь?

— Мы напишем. Будем надеяться, что вы тоже вскоре приедете.

— До свидания… до свидания.

Он поднимается по раскаленным железным ступеням и снова наталкивается на вызывающий взгляд Генри, когда тот проходит из тамбура в вагон. «Боже, смилуйся», — шепчет Иона про себя, хотя и не понимает, чем он ему грозит. Ну признайся же, что понимаешь. Ты же чувствовал, что это старый семейный грех выглядывает из темной ямы, и ты знал, какое сам имел к нему отношение; ты прекрасно знал, какую роль ты в нем сыграл, как знал и то, в чем ты участвуешь. «Прирожденный грешник, — бормочет Иона, — проклятый от рождения».

Ибо для Ионы и всего его потомства семейная история была замарана одним и тем же грехом — и ты знаешь каким. Тавро Бродяги и Скитальца, вероломно отворачивающегося от даров Господних…

— Всегда были легки на подъем, — защищались самые беспечные.

— Идиоты! — гремели им в ответ защитники оседлого образа жизни. — Святотатцы!

— Всего лишь путешественники.

— Дураки! Дураки!

Из семейной истории явствовало, что они — кочевники. Разрозненные данные говорили о том, что это было мускулистое племя непосед и упрямых бродяг, которые шли и шли на запад. Костистые и поджарые, с того самого дня, когда первый тощий Стампер сошел с парохода на восточный берег континента, они неустанно, словно в трансе, двигались вперед. Поколение за поколением, волнами катились они к западу через дебри юной Америки: они не были пионерами, трудящимися во имя Господа на языческой земле, они не были первопроходцами растущей нации (хотя, бывало, они и покупали фермы у отчаявшихся пионеров и табуны у разочарованных мечтателей, спешивших вернуться к солнечному Миссури), они так и остались кланом поджарых людей, которых гвоздь в заднице и собственная глупость гнали вперед и вперед. Они верили, что за каждой следующей горой трава зеленее, а сосны дальше по тропе прямее и выше.

— Честное слово, дойдем до конца тропы и успокоимся. Тогда можно будет и пожить.

— Ну! У нас еще будет масса времени…

Но раз за разом, как только отец семейства срубал все близстоящие деревья и выкорчевывал пни, а его жена наконец покрывала весь дощатый пол льняными дорожками, о чем она так мечтала, к окну подходил какой-нибудь семнадцатилетний юнец с писклявым голосом и, задумчиво почесывая свой тощий живот, произносил следующее:

— А знаете… мы могли бы жить на участке и получше, чем этот.

— Получше? И это после того, как нам только-только удалось зацепиться здесь?

— Думаю, да.

— Ну, ты можешь выбирать себе все что угодно — хотя не думаю, что тебе это удастся, — но мы с отцом… мы никуда отсюда не пойдем!

— Как угодно.

— Нет, сэр, мистер Пчелиный Рой в Штанах! У нас с отцом дорога закончена.