Кен Фоллетт – Столпы Земли (страница 37)

С девушками Уильям обращался весьма бесцеремонно, поначалу делая вид, будто не испытывает к ним особого интереса. Но когда очутился наедине с Алиной, он не смог разыгрывать безразличие. На ней было ярко-голубое шелковое платье свободного покроя, и единственное, о чем он мог думать в тот момент, это о теле, что скрывалось под ним, теле, которое очень скоро сможет видеть обнаженным, когда ему заблагорассудится. Он застал ее за чтением книги. Это занятие было свойственно благородным светским дамам. Уильям спросил, что это за книга, пытаясь не думать о том, как под голубым шелком колышутся ее груди.

– «Роман об Александре». Это о царе по имени Александр Великий, о том, как он завоевал дивные страны Востока, где на виноградных лозах растут драгоценные камни, а растения могут разговаривать.

Уильям и представить себе не мог, что кому-то нравится тратить время на такие глупости, но промолчал. Он принялся рассказывать ей о своих лошадях, собаках и успехах в охоте, о состязаниях по борьбе и рыцарских поединках. Однако это не произвело на нее впечатления. Тогда он заговорил о доме, который строил для них его отец и, чтобы было легче подготовиться к тому времени, когда Алина станет управлять хозяйством, в общих чертах описал, каким ему видится их будущее жилище. Уильям чувствовал, что его слова все меньше привлекают ее внимание, хотя и не понимал, почему. Он подсел к ней как можно ближе и хотел было обнять ее, чтобы убедиться, действительно ли эти сиськи такие большие, какими он их воображал, но Алина отпрянула, прижав к себе руки и скрестив ноги, и бросила на него такой грозный взгляд, что он вынужден был оставить свою затею и утешиться мыслью, что скоро сможет делать с ней все, что захочет.

Однако пока они находились вдвоем, Алина и виду не подала, что может передумать.

– Мне кажется, мы не очень подходим друг другу, – спокойно сказала она, но он воспринял ее слова как проявление очаровательной скромности и заверил, что она-то очень ему подходит. Уильям не мог себе представить, что, едва он покинет дом, Алина ворвется к отцу и заявит, что ни за что на свете не выйдет за него замуж и лучше уйдет в монастырь, а если ее потащат к алтарю в цепях, супружеской клятвы от нее все равно не добьются. «Сука, – думал Уильям. – Ну и сука». Но в этих словах не было злобы, что звучала в словах матери. Он вовсе не хотел сдирать с живой Алины кожу, он мечтал лежать на ее горячем теле и целовать ее губы.

Крещенская служба закончилась объявлением о кончине епископа. Уильям надеялся, что эта новость отодвинет на второй план разговоры о его несостоявшейся женитьбе. Процессия монахов покинула храм, и его своды наполнились шумом голосов направлявшихся к выходу прихожан. Многие из них были связаны с епископом не только духовно, но и материально – одни арендовали его земли, другие работали на него по найму, – и всех интересовало, кто станет его преемником и намерен ли этот преемник что-либо менять. Смерть господина всегда чревата неприятностями для находившихся под его властью людей.

Следовавший за своими родителями Уильям был немало удивлен, увидев идущего им навстречу архидиакона Уолерана. Тот лавировал в толпе прихожан, словно большой черный пес в стаде пасущихся коров; и, подобно коровам, люди обеспокоенно поглядывали на него и спешили уступить дорогу. Он шел, делая вид, будто не замечает крестьян, местных же дворян удостаивая двумя-тремя словами. Подойдя к Хамлеям, Уолеран поздоровался с Перси и, не взглянув на Уильяма, заговорил с матерью:

– Какой позор с этой свадьбой!

Уильям вспыхнул. Разве этот дурак не понимает, что подобное соболезнование звучит неприлично?

Мать не больше Уильяма была расположена говорить на эту тему.

– Я не из тех, кто держит на других злобу, – сказала она.

Уолеран пропустил ее слова мимо ушей.

– Я узнал о графе Бартоломео кое-что такое, что может вас заинтересовать. – Он понизил голос, чтобы не быть услышанным посторонними, и Уильяму пришлось напрячь слух. – Похоже, граф не собирается изменять своей клятве покойному королю.

– Бартоломео всегда был упрямым лицемером, – сказал Перси Хамлей.

Уолеран поморщился. Он хотел, чтобы они слушали, а не комментировали.

– Бартоломео и граф Роберт Глостер не признают короля Стефана, которого, как вам известно, поддерживают Церковь и лорды.

Уильям не мог понять, почему архидиакона так волнует ссора при дворе. Эта же мысль занимала и его отца.

– Но эти два графа не смогут ничего сделать, – вставил он.

Однако мать Уильяма заинтересовалась словами Уолерана.

– Да подожди ты! – зашипела она на мужа.

– Мне известно, – проговорил архидиакон, – что они собираются поднять мятеж и посадить на трон Мод.

Уильям не поверил своим ушам. Здесь, под сводами Кингсбриджского собора, своим тихим спокойным голосом Уолеран сделал страшное, безрассудное заявление, за которое могут повесить, неважно, правда это, или нет.

Отец тоже до смерти перепугался, мать же задумчиво произнесла:

– Роберт Глостер – единокровный брат Мод… В этом что-то есть.

Как она могла столь невозмутимо рассуждать о таком страшном известии! Но мать была очень умной женщиной и почти никогда не ошибалась.

– Тот, кто сумел бы избавить нас от графа Бартоломео и предотвратить бунт, – продолжал архидиакон, – заслужил бы вечную благодарность короля Стефана и святой матери Церкви.

– В самом деле?! – изумился отец Уильяма, а мать понимающе кивнула.

– Ожидается, что завтра Бартоломео вернется домой. – При этих словах Уолеран кого-то увидел и, еще раз взглянув на мать Уильяма, поспешно закончил: – Я думаю, вас, как никого другого, это должно заинтересовать.

Он пошел прочь, а Уильям уставился ему вслед. Неужели это действительно все, что он хотел сказать?

Родители Уильяма двинулись к выходу, и, последовав за ними, он вышел через массивную дверь на открытый воздух. Все трое молчали. Уильям уже вдоволь наслушался разговоров по поводу того, кто же станет королем, но, когда за три дня до Рождества в Вестминстерском аббатстве короновали Стефана, решил, что дело это уже окончательно решенное. Если Уолеран сказал правду, это не совсем так. Но почему он обратился именно к ним?

Через лужайку семейство направилось к конюшне. Едва толпа осталась позади, отец взволнованно сказал:

– Какой счастливый случай – тот человек, что нанес оскорбление нашей семье, уличен в государственной измене!

Уильям не вполне понимал, почему это счастливый случай, однако мамаша, очевидно, что-то смекнула, в знак согласия кивнув головой.

– Мы можем схватить его и повесить на первом же дереве, – продолжал отец.

Об этом Уильям не подумал, но теперь и ему стало ясно. Если Бартоломео предатель, он заслуживает смерти.

– Теперь-то мы отомстим! – воскликнул он. – И вместо наказания получим за это награду от самого короля! Хамлеи снова смогут держать головы высоко поднятыми и…

– Глупцы, – с внезапной злобой прошипела мать. – Вы просто слепые, безмозглые идиоты. Собрались повесить Бартоломео на первом же дереве. Хотите, скажу, что будет потом?

Они не ответили. Самое разумное – помалкивать, когда мать в таком настроении.

– Роберт Глостер, – сказала она, – начнет отпираться, упадет на грудь королю Стефану и поклянется в любви и преданности, и на том все кончится, если не считать того, что вас обоих вздернут на виселице.

Уильям задрожал. Перспектива быть повешенным приводила его в ужас. Такое только в дурном сне может присниться. Однако он понимал, что мать права: король вполне мог поверить – или притвориться, будто поверил, – что никто не осмеливался затевать против него мятеж, а для пущего правдоподобия, не задумываясь, принес бы в жертву парочку жизней.

– Верно, – согласился отец. – Мы свяжем его по рукам и ногам и живехонького доставим королю в Винчестер, а там все расскажем и потребуем награду.

– Ну почему ты такой дурак?! – презрительно воскликнула мать. Она была очень возбуждена. – Разве архидиакон Уолеран не хотел бы притащить связанного изменника к королю? Разве он не хотел бы сам получить награду? Или ты не знаешь, что он спит и видит, как стать епископом Кингсбриджским? Почему он предоставил тебе честь арестовать изменника? Почему предпочел встретиться с нами в церкви, как будто случайно, вместо того чтобы приехать к нам домой? Почему наша беседа была такой краткой и неопределенной?

Она сделала паузу, словно ожидая ответа, но и Уильям, и его отец знали, что в ответе она не нуждалась. Уильям вспомнил, что священники предпочитают держаться подальше от кровопролития, и, возможно, поэтому Уолеран не хочет участвовать в аресте Бартоломео, но подумав немного, пришел к выводу, что едва ли Уолерана можно заподозрить в подобной щепетильности.

– Я отвечу вам, – продолжала мать. – Он не уверен, что Бартоломео – предатель. Его сведения ненадежны. Не знаю уж, откуда он их взял – подслушал разговор пьяных, или перехватил письмо, содержавшее намеки на готовящийся заговор, или ему донес кто-то, кому он не больно верит. Как бы то ни было, он не горит желанием подставлять собственную шею. И не станет открыто обвинять графа Бартоломео в предательстве, не будучи уверен, что это не окажется пустым вымыслом и его не обвинят в клевете. Уолеран хочет, чтобы рисковали другие, сделав за него грязную работу, а уж потом, если измену удастся доказать, он будет тут как тут и не упустит случая присвоить себе основную часть заслуг. А если окажется, что Бартоломео невиновен, Уолеран никогда не сознается в том, что сказал нам о его измене.