Кен Фоллетт – Ночь над водой (страница 14)

– Я думаю, что сэр Саймон может ошибаться насчет того, сколько именно денег лежало в его бумажнике. – Гарри понизил голос, как бы говоря судьям нечто доверительное, что простому люду в зале суда слушать не следовало. – Он ужасно богат, сэр.

– Он разбогател не потому, что не знал, сколько у него денег, – возразил председатель. Среди публики раздались взрывы смеха. Чувство юмора – тоже добрый знак, но на лице судьи не было и тени улыбки: смешить публику он вовсе не собирался. «Определенно, этот тип – управляющий банком, деньги для него – не повод для шуток», – подумал Гарри. – А почему вы не оплатили счет в ресторане? – продолжил допрос судья.

– Поверьте, я крайне сожалею об этом. У меня вышла ужасная ссора с… моей спутницей. – Гарри нарочито воздержался от упоминания имени своей спутницы: приплетать имя женщины в делах такого рода – признак крайне дурного тона, и судья не может этого не знать. – Я так сильно вспылил, что выскочил оттуда как ужаленный и совсем забыл о счете.

Председатель строго и пристально посмотрел на Гарри поверх очков. И тот почувствовал, что где-то ошибся. Сердце его упало. Что такое он ляпнул? Быть может, проявил небрежное отношение к денежному долгу? Это в порядке вещей в высшем обществе, но дурной знак для управляющего банком. Гарри охватила паника, он решил, что сейчас потеряет все, чего ему удалось добиться, из-за ошибочного представления о председателе суда.

– Крайне безответственный поступок с моей стороны, сэр! – быстро выпалил он. – Вечером я зайду в этот ресторан и, разумеется, урегулирую инцидент. В том случае, конечно, если вы мне это позволите.

Трудно было определить, смягчили ли его слова председателя.

– То есть вы хотите сказать, что в результате ваших объяснений выдвинутые против вас обвинения будут сняты?

Гарри решил больше не стараться давать чересчур гладкие ответы на каждый вопрос. Он с глуповатым видом опустил голову.

– Я думаю, что, если люди, выдвинувшие против меня свои обвинения, их не снимут, это послужит мне заслуженным уроком.

– Я тоже так думаю, – сказал председатель жестко.

Старый напыщенный дурак, подумал про него Гарри, но он уже понял, что при всей унизительности происходящего последний обмен репликами скорее в его пользу. Чем сильнее судьи поносят Гарри, тем менее вероятно, что они отправят его за решетку.

– Хотите ли вы сказать что-нибудь еще? – спросил председатель.

– Только одно: мне ужасно стыдно за все случившееся, – тихо произнес Гарри.

– Хм, – скептически хмыкнул председатель, но «военная косточка» одобрительно кивнул.

Трое судей тихо совещались между собой. Гарри внезапно осознал, что надолго задержал дыхание, и шумно выдохнул воздух. Мысль о том, что все его будущее в руках этих старых дурней, была непереносима. Ему хотелось, чтобы они поторопились со своим решением, но когда все трое наконец согласно кивнули, у него вдруг возникло желание как-то оттянуть приговор.

Председатель поднял голову.

– Надеюсь, что ночь, проведенная в камере, послужит вам уроком.

«О Боже! Кажется, он склонен меня выпустить».

Гарри шумно проглотил слюну и сказал:

– Вы абсолютно правы, сэр. Я не хотел бы там побывать еще хоть раз.

– Да уж не советую.

Последовала пауза. Председатель отвел взгляд от Гарри и обратился к суду:

– Я не хочу сказать, что мы поверили всему, что здесь услышали, но мы не считаем, что расследование данного дела требует тюремного заключения подозреваемого. – Вздох облегчения вырвался из груди Гарри, у него подкосились ноги. – Освободить Гарри Маркса под залог в пятьдесят фунтов.

Гарри был отпущен.

Он смотрел на улицы новыми глазами, так, словно провел в тюрьме целый год, а не всего несколько часов. Лондон готовился к войне. Десятки громадных серебряных аэростатов парили высоко в небе, преграждая путь вражеским самолетам. Магазины и общественные здания были обложены мешками с песком, чтобы уменьшить повреждения при бомбардировке. В парках появились бомбоубежища, все ходили с противогазами. Люди знали, что могут погибнуть в любую минуту, и, забыв обычную сдержанность, охотно вступали в разговор с незнакомцами.

Великую войну Гарри не помнил – когда она закончилась, ему было всего два года. Мальчиком он думал, что «война» – это название какого-то места, потому что вокруг все говорили: «Твой отец погиб на войне», ну как бы: «Пойди поиграй в парке», «не свались в реку», «мать ушла убираться в пабе». Потом, когда Гарри стал достаточно взрослым и начал понимать, что он потерял, любое упоминание о войне отдавалось в нем острой болью. С Марджори, женой юриста, бывшей в течение двух лет его любовницей, он читал стихи о войне и какое-то время считал себя пацифистом. Потом, увидев, как маршируют на улицах Лондона чернорубашечники, и испуганные лица старых евреев, он пришел к выводу, что есть войны достойные, в которых стоит сражаться. В последние годы Гарри проникся отвращением к политике британского правительства, закрывавшего глаза на то, что творилось в Германии, – оно надеялось, что Гитлер повернет в другую сторону и обрушится на Советский Союз. Но теперь, когда война и в самом деле началась, он думал только о всех тех мальчиках, в жизни которых, как и у него, вместо отца будет зиять пустота.

Но бомбардировщики еще не прилетали, и стоял солнечный летний день.

Гарри решил не возвращаться к себе домой. Полиция будет взбешена из-за того, что его выпустили под залог, и арестует при первой же возможности. Лучше всего на время затаиться. Так не хотелось обратно в тюрьму. Но сколько еще ему предстоит жить, боязливо оглядываясь по сторонам? Можно ли навсегда спрятаться от полиции? А если нельзя, то что же делать?

Вместе с матерью Гарри сел в автобус. Пока он поедет к ней в Бэттерси.

Мать была печальна. Она знала, как сын зарабатывает себе на жизнь, хотя об этом они никогда с Гарри не говорили. Мать задумчиво сказала:

– Я так и не сумела ничего тебе дать.

– Ты дала мне все, – запротестовал он.

– Нет, иначе зачем бы ты стал воровать?

Гарри не нашелся что ответить.

Сойдя с автобуса, он подошел к газетному киоску на углу, поблагодарил Берни за то, что тот подозвал мать к телефону, и купил свежий выпуск «Дейли экспресс». В глаза бросился заголовок: «ПОЛЯКИ БОМБЯТ БЕРЛИН». Вдруг на улице он увидел полисмена, едущего на велосипеде, и на момент страшно испугался, хотя понимал, что это глупо. Гарри чуть не повернул назад и не бросился наутек, но потом взял себя в руки, вспомнив, что на арест полицейские ходят парами.

«Так жить я не смогу», – сказал он себе.

Они поднялись по каменной лестнице на пятый этаж. Мать поставила чайник.

– Я отутюжила твой синий костюм, ты можешь переодеться. – Она следила за его одеждой, пришивала пуговицы, штопала шелковые носки.

Гарри зашел в спальню, выдвинул из-под кровати свой чемодан и пересчитал деньги.

За два года воровства у него собралось двести сорок семь фунтов. «Я же надыбал раза в четыре больше, – подумал он, – интересно, куда ушло остальное?»

Еще у него был американский паспорт.

Он внимательно его перелистал. Вспомнил, как обнаружил его в ящике письменного стола у какого-то дипломата в Кенсингтоне. Хозяина паспорта, как и его самого, звали Гарольд, да и на фотографии дипломат был довольно-таки на него похож, и он решил паспорт на всякий случай прихватить.

Америка – пришла в голову мысль.

Он умеет говорить с американским акцентом. Да к тому же знает то, что большинству англичан неизвестно: в Америке много разных акцентов, один шикарнее другого. Взять, к примеру, название «Бостон». Бостонцы скажут «Бастон». Ньюйоркцы произнесут «Боустон». И еще чем больше ваш выговор напоминает чисто английский, тем к более высокому классу вы принадлежите в Америке. Ко всему прочему миллионы богатых американских девиц только того и ждут, когда объявится какой-нибудь женишок.

А в этой стране его не ждет ничего, кроме тюрьмы и армии.

Итак, у него в кармане паспорт и немалая сумма. В шкафу у матери висит чистый отутюженный костюм, остается только купить чемодан да несколько рубашек. А до Саутхемптона всего семьдесят пять миль.

Он может уехать уже сегодня.

Такое может только присниться.

Мать позвала его из кухни, выведя из состояния задумчивости:

– Гарри, хочешь бутерброд с ветчиной?

– С удовольствием.

Он устроился за кухонным столом. Мать подала ему бутерброд.

– Поехали в Америку, ма, – сказал он.

– Я, в Америку? – Она расхохоталась. – Что я, спятила?

– Я серьезно. Я решил уехать.

– Это не для меня, сынок. – Она посерьезнела. – Я уже стара для эмигрантки.

– Но ведь здесь будет война.

– Я пережила одну войну, всеобщую забастовку и Депрессию. – Она обвела глазами крохотную кухню. – У меня мало что есть, но то, что есть, – мое.

Гарри и не надеялся, что мать согласится, но теперь, когда она отказалась, ему стало грустно. Кроме матери, другого близкого человека у него не было.

– Чем же ты там займешься? – спросила она.

– Тебя беспокоит, что я снова стану воровать?

– У воровства один конец. Не слышала еще, чтобы «чайный листик» не попал в конце концов за решетку.

«Чайный листик» – это «вор» на блатном жаргоне.

– Хочу в авиацию, научиться летать.

– Тебя возьмут?