Кен Бруен – Священник (страница 26)

— Считай это аффирмацией.

Когда я уходил, в прихожую вышла хозяйка, проворковала:

— Какой замечательный мальчик, он ваш сын?

Я отрекся от него.

По дороге в город я чувствовал себя так, словно вышел из тюрьмы. Хромота не беспокоила — отчасти благодаря тому, что я разминал ногу, несколько дней меряя шагами комнату. Меня догнал потрепанный мужичок, спросил:

— Помнишь меня, Джек?

Все приличия у меня уже вышли, так что я ответил:

— Нет.

Он остановился, дал себя рассмотреть. Метр семьдесят, быстро лысеет, жидкие глазенки и красное лицо алкоголика. В сером кардигане, застегнутом до шеи, штанах, блестящих от постоянного ношения, слипонах с дыркой в боку левого. Сказал:

— Мятный… Мятный Грей.

Будто кто-то вылетевший из «Поп-идола», а потом я вспомнил — из школьных времен, а прозвище — из-за сладостей, которые он жевал на регулярной основе. Два его передних зуба почернели — не просто сгнили, а почернели, как уголь. Словно читая мои мысли, он сказал:

— Уже годами не ем леденцы.

— Рад видеть, — сказал я.

Не смог заставить себя назвать его по прозвищу. Годы приносят если не зрелость, то хотя бы повышенное чувство нелепого.

— Слыхал о клариссинках? — спросил он.

Я надеялся, их не сожгли или что похуже. Казалось, в эти дни можно ожидать уже чего угодно. Этот закрытый орден существовал на пожертвования. В черную годину пятидесятых они звенели в колокольчик, когда голодали, и тот звон передавал все страшное и стыдное, что есть в нищете. Кто бы тогда предсказал Кельтского тигра[26]? Прошли те дни, когда священники обивали пороги, просили приходской сбор, а люди выключали свет в напрасной надежде убедить священника, будто никого нет дома. А я еще удивляюсь, откуда во мне столько ярости.

— Они перешли в онлайн, — сказал он.

Я думал, ослышался. Он имел в виду «линейный танец»? Монашки уже водят машины, выступают по телевизору…

Потом он добавил:

— У них свой сайт.

— Да ты шутишь — у клариссинок?

— Вот тебе крест, в новостях рассказывали.

Я покачал головой, спросил:

— А как… в смысле… давать им милостыню?

Он выдал мега-ухмылку с черными зубами во всей красе:

— Они принимают все крупные кредитные карты.

Остановился у бара «Бэл», сказал:

— Я сюда.

Я полез за мелочью, но он ответил:

— Не надо, Джек, сегодня день пособия. Но спасибо.

Тут он совсем выбил меня из колеи, развеял немногие оставшиеся иллюзии. Он рассмеялся, сказал:

— Будь у меня сайт, ты бы мне скинул пару фунтов с карты.

Я неубедительно хихикнул, признался:

— У меня ее и нет.

Он показал большие пальцы, сказал:

— Зато сердце у тебя золотое, это лучше любой карты.

Такое дорогого стоит.

Я вдруг, подчиняясь порыву, направился в Шанталлу, проверить Тома Рида, который занимался вышибалами. Задумался, бывает ли такое призвание: просыпаешься однажды утром и со всей уверенностью знаешь, что твоя миссия — поставлять вышибал миру. Дом нашел без труда — двухэтажка с ухоженным садом. Сделал глубокий вдох, постучался.

Время шоу.

Момент, который я всегда любил и ненавидел, не зная до конца, как поднять тему — прямо спросить: «Ты убийца?»

Открыла девушка. Лет двадцати, растрепанная, спросила:

— Да?

— Том дома?

Она гаркнула через плечо:

— Том!

И удалилась.

Я слышал звонки телефонов — бизнес шел бойко. Появился коротышка — лысый, грудь колесом, спортивные штаны и, я не шучу, розовая футболка с логотипом «МЫ ЗАШИБАЕМ»:

— Да?

Я протянул руку.

— Я Джек Тейлор. Вы не могли бы уделить мне время?

— Что-то продаете?

Была не была. Я сказал:

— Это по поводу отца Джойса.

На его лице промелькнула чистая мука — кровоточащая голая боль, а за ней — усталость. Он вздохнул.

— Опять эта хрень.

Я попытался изобразить сочувствие — не самая моя сильная сторона, я сразу смахиваю на мошенника, — сказал:

— Я понимаю, вам должно быть сложно.

Он пристально ко мне присмотрелся, спросил:

— Тоже жертва?

Я понял, что он о растлении, ответил:

— Нет.

Он склонил голову набок, сказал:

— Значит, ничего ты не понимаешь.

Пораздумал, затем:

— Ладно, выделю пять минут. Девушка — моя секретарша, она сейчас по уши в продажах.