Кен Бруен – Стражи (страница 40)
Я оттолкнул кружку, вылез из постели и натянул джинсы.
Саттон сказал:
— Я подожду в другой комнате.
В ванной я посмотрел в зеркало. Зрачки — как булавочные головки. Я содрогнулся, подумав: «Что бы со мной было, если бы я еще и кофе с коньяком выпил?»
Сунул голову под холодную воду и усилил напор. Помогло, стал соображать лучше. Пошел к Саттону.
— Когда ты узнал?
— Только что. Я нашел квартиру и был занят переездом. Извини, Джек, иначе я раньше приехал бы.
— Где эта новая квартира?
— Знаешь холмы над Скай-роуд?
— Смутно.
— У одного американца там огромный склад. Но погода его достала. Я арендовал его на год. Не хочешь присоединиться?
— Что? Нет… То есть… Нет, спасибо… Я предпочитаю жить в городе. — Я заметил каменную бутылку на столе: — Что это?
— А, это мое. «Дженевер», датский джин. Заберу с собой, когда буду уходить. Я только хотел проверить, в порядке ли ты. Я знаю, что Шон для тебя значил.
— Значит!
— Как угодно.
Мы немного поговорили о Шоне. Саттон сказал:
— Ты и в самом деле любил… старого хрыча. — Потом встал: — Мне пора. Если я могу чем-то тебе помочь, только скажи… понял? Я всегда готов, приятель.
Я кивнул.
Через несколько минут услышал, как он отъезжает. Я еще просидел полчаса на кровати, не шевелясь. Опустил голову, а там почти ни одной мысли. Затем я медленно оглянулся и уставился на каменную бутылку. Могу поклясться, она шевельнулась. Подвинулась ближе ко мне. Я сказал вслух:
— Слава богу, мне это не нужно.
Интересно, как пахнет джин? Подошел и взял бутылку. Тяжелая. Отвинтил крышку и понюхал. Похоже на водку. Поставил бутылку снова на стол, не завинтив крышку, и сказал:
— Пусть дышит… или это касается вина?
Пошел на кухню, решил, что мне не помешает чай с тонной сахара. Голос внутри у меня в голове сообщил:
— Ты на крючке.
Я попытался заглушить его. Открыл буфет и сразу наткнулся на стакан от «Роше».
— Не выйдет! — крикнул я и швырнул его в раковину.
Не разбился. Упрямый, гад.
Взял молоток и разбил его в пыль. Куски стекла разлетелись во все стороны, и один попал мне в левую бровь. Я отшвырнул молоток и вернулся в гостиную. Подошел к столу, взял джин и стал пить прямо из горла.
* * *
Чтобы уравновесить свое повествование, расскажу о матери.
Энн как-то сказала:
— Ты часто говоришь об отце. Я знаю, ты постоянно о нем думаешь. Но ты ни разу ни слова не сказал о матери.
— Ну и пусть.
Коротко и ясно.
Мой отец очень любил Генри Джеймса. Странный выбор. Человек, работающий на железной дороге на западе Ирландии, читает американца совсем из другого мира. Он как-то сказал:
— Джеймс такой причесанный, стильный, но под всем этим прячется…
Он не закончил фразу. «Прятались» там приманки, соблазнительные для дитя темноты.
В «Что знала Мейзи» девятилетняя девочка говорит: «Наверное, моя мама меня не любит».
Я знал, что моя мать не любила никого, меньше всего меня. Она — самое худшее, что может быть, сноб, к тому же — из Лейтрима! Никто и ничто никогда не подходило под ее стандарты. Наверное, даже она сама. Глубоко в душе я, возможно, понимал, что она очень несчастна, но мне было наплевать.
Эта ее постоянная брань.
Не брюзга, нет, специалист по полному разрушению:
грызет
грызет
грызет
тебя, постепенно лишая уверенности и самоуважения. Ее любимые фразы:
«Из тебя, как и из твоего отца, ничего путного не выйдет»;
«Как все измельчали». (Это уже лейтримовское. Неудивительно, что я пил);
«Твой отец — маленький человек, в паршивой форме с паршивой работой».
Ребенком я ее боялся. Позже — ненавидел. Когда мне исполнилось двадцать, я стал ее презирать, теперь вообще о ней и не вспоминаю.
За последние пять лет я видел ее самое большее дважды. И оба раза это был полный кошмар.
В какой-то момент она села на валиум. Стала не такая резкая на язык. Потом пристрастилась к вину с тоником. Пила эту дрянь кружками. Так что она всегда была навеселе.
Обожала священников.
Я напишу это на ее надгробии. Скажу все, что нужно. Разумеется, монашки тоже любят священников, но по обязанности. У них это записано в контракте.
У матери всегда был под рукой прирученный церковник. Поговаривали, что последним был отец Малачи. А еще она регулярно ходила в церковь, была достойным членом церковной общины. Я много раз видел на ней нарамник — она носила его поверх блузки. Тяжелая штука.
Иногда я надеялся, что она изменится.
Но напрасно.
В последние годы я стал именно тем, кто ей был нужен: блудным сыном. Теперь она могла наслаждаться ролью великомученицы. Разве она могла проиграть? После того как меня вышибли из полиции, святость начала струиться из всех ее пор. Вот ее главная песня:
На похоронах отца она вела себя безобразно. Упала на могилу, выла на улице, заказала чудовищный венок.
В таком вот духе.
Ясное дело, она обрадовалась, что ей выпала роль вдовы, и с той поры носит только черное. Стала еще чаще ходить в церковь, если только такое возможно. Она не сказала отцу ни одного доброго слова при жизни и оклеветала его после смерти.
Он говорил мне: «Твоя мать хочет как лучше».
Она не хотела.