Келли Сент-Клэр – Мечты о свободе (страница 60)

Его грудь вздымается и быстро опадает.

— У меня нет жены.

Я открываю рот, желая надавить на пробоину в его фасаде, но Кассий спешит продолжить:

— Ты заметила ковры, племянница. Уверен, тебе они нравятся. Может быть, даже ты вспомнишь некоторые из них. Я сохранил все до единого, те на которые ты истекала кровью, начиная с двух лет.

Последние пять минут Джован буквально вибрирует. Но после этих слов он стал по-хищнически неподвижным. Мой дядя подписал себе приговор и даже не знает об этом.

Однако предоставленные Кассием два варианта дали мне паузу. Здесь находилось почти сто человек, многие из которых умрут, если эта ситуация перерастет в стычку. Мы с Джованом находимся в выгодном положении на убиенных, и неважно, что я скажу, я всем сердцем понимаю, мы лучшие на правление в период после этой войны. Если я поднимусь наверх и поговорю с матерью, это может спасти много жизней. Хотя я сильно сомневаюсь, что мать наверху одна…

Я спокойно поднимаю левую руку и провожу ею по руке Джована. Когда битва закончится, и закончится война, единственное, чего я действительно желаю, чтобы он был в безопасности.

— Достаточно кровавой бойни на один день. Послушай меня, Кассий. Если я войду в ловушку, ты умрёшь очень медленно.

Он в любом случае будет умирать очень медленно, но я пристально слежу за его реакцией, чтобы уловить хотя бы вспышку лжи.

— Племянница, — он жеманно ухмыляется. — Твоя мать просто желает поговорить.

Если он врёт, то делает это так искусно, что я не могу уловить ложь. Я отхожу к двери. Всё во мне твердит встать перед Джованом.

— Хорошо. Твои люди бросают своё оружие, как только я войду в эту дверь.

Кассий широко улыбается.

— Конечно.

Я улыбаюсь в ответ и поворачиваюсь, желая обратиться к солдатам Солати, стоящим в комнате.

— Замок оккупирован армией Короля Джована и силами Ире. Мы предложили амнистию всем пленным солдатам Солати. Вам предоставят такую же возможность обезопасить себя и спасти жизнь, если вы поведете себя с достоинством в следующие несколько минут. Если вы достаточно глупы и выберете проигравшую сторону, тогда вы заслуживаете смерти.

Я выхожу за дверь и начинаю подниматься по извилистой лестнице, ведущей к моей матери.

ГЛАВА 33

Она сидит на карнизе, который был моим любимым местом, у единственного окна.

Я нахожусь в самой высокой башне замка — моей детской тюрьме. В комнате, в которой я плакала, кричала и была одна в течение первых десяти лет своей жизни.

К моему удивлению, тут никого больше нет. Моя мать не глупая женщина. У неё должен быть козырь в рукаве.

Я описываю круг, приближаясь к ней в ожидании, что она удостоит меня своим вниманием. Я не утруждаю себя приветствием, и я рада, что она не сразу же осознаёт моё появление. Это даёт мне шанс понять, что я стою перед своей матерью спустя столько времени.

Её каштановые волосы скручены на затылке. Она стала худее и выше. Хладнокровная. Истинное зло до мозга костей. Ответственная за смерти сотен людей. Убийца в самом извращенном смысле этого слова. А потом деликатным движением головы она поворачивается ко мне лицом. И во второй раз в своей короткой жизни, я вижу свою мать, лишившейся дара речи.

В первый раз это было, когда я выдвинула ультиматум и вступилась за саму себя. Я сказала ей, что, если она ещё раз прикоснётся ко мне пальцем, я всем покажу своё лицо. Тогда ещё я не знала, что у меня голубые глаза, но Кедрик показал мне ужас моей матери, если моя вуаль будет снята. Ах, если бы я поняла это годами ранее.

Сегодня она огорошена видом моего лица. Я позволяю ей таращиться, задаваясь вопросом, почему она проявляет такой интерес.

— Всё, чего я хотела, это твоей любви.

— И это было больше, чем я могла дать, — ответила она тихо, давая мне понять, что я произнесла слова вслух.

Я давлюсь смешком.

— Я бы тогда согласилась на нейтралитет.

Я понимала, что мне требуется спросить у неё. Что мне нужно для полного примирения.

— Зачем тебе было издеваться надо мной, когда ты могла просто игнорировать моё существование?

Она встаёт.

— Как же твои глаза мне напоминали о нём. Как только я увидела их, я почувствовала, что мои приоритеты самоустраняются, как клубы дыма. Он был первым, кто разрушил мою жизнь, а ты продолжила его работу. Я ненавидела всё, о чём ты мне напоминала. Я была в ужасе от того, что могла потерять. Мне было омерзительно от того, какие чувства твой плач заставлял меня испытывать.

— И всё же ты продолжила делать всё, чтобы заставлять меня плакать, — отрешённо сказала я.

Это самая откровенная дискуссия, которую я когда-либо вела со своей матерью. Возможно, мы обе понимали, что никогда больше не заговорим друг с другом.

— Как ты можешь винить других за свои собственные действия? — ору я. — Ты превратила мою жизнь в ад, потому что переспала с Роско! Ты сделала это! Так же, как и он.

Это было сродни пощечины ей. Она оскаливается.

— Не произноси при мне его имя, — шипит она.

Я складываю руки, а она кривит лицо.

— Мне интересно, когда ты была настоящей. Тётя Джайн и Аквин были правы: Роско сломал тебя.

Она ахает и хватается за грудь. Серьёзно? Прошло двадцать лет.

Мать начинает плакать.

— Я любила его всем своим сердцем. А он оставил меня, как какую-то простую деревенщину.

Я вздыхаю.

— Ты, может, и не выглядишь как отребье, Мама, но внутри ты именно такая. Я понимаю, почему он ушёл.

Она снова ахает, глядя на меня, и её слёзы мгновенно высыхают.

Несмотря на это, я не уверена, что данное представление было полностью фальшивым.

— Я не куплюсь на это дерьмо. Но возможно тебе будет интересно узнать, что у Роско есть семья в Гласиуме. У меня есть кровный брат, его зовут Аднан. Вообще-то ты уже встречала его во время мирной делегации. Он сидел с нами на нескольких ужинах. И оба они сейчас здесь, на улице.

На этот раз она по-настоящему бледнеет.

Я же не испытываю никакого раскаяния.

— Ты сделала каждую секунду моего детства ужасающей. Ты наполнила его страхом, отвращением, неуверенностью в себе и обидой. Я тосковала по твоей любви, впадая в ступор, когда ты стремилась причинить мне боль, а не моим братьям. Ты заставила меня посчитать, что со мной было нечто бесчеловечно неправильное, и я ненавидела тебя за эту каждую секунду каждого прожитого дня. И всё же, в любой период моей жизни, если бы ты признала свои ошибки и приложила усилия заслужить моё прощение, я верю, что мы могли бы со временем полюбить друг друга. Мы могли бы стать матерью и дочерью.

Её глаза вспыхивают.

— Даже сейчас некая часть меня надеяться, что всё это было притворство, что ты была каким-то образом вынуждена так поступать. Но эта часть меня чересчур крошечная, как и здравый смысл в тебе. Если в тебе вообще есть что-то от матери, я хочу сказать ей, не переживать; невзирая на все твои усилия сломать меня, я победила страх, боль и неуверенность в себе, которые ты внушила мне. Я хочу уверить оставшийся в тебе осколок личности, какой ты некогда была, что я продолжу жить, а твоё зло со временем превратится в пшик, — мой голос становится глухим.

Даже если я смогу забыть метки от иголок на губах Оберона, или толпы голодных деревенских жителей. Даже если я смогу забыть, как наблюдала за смертью Кедрика, и как Кассий ломал мне кости по её приказам или все пытки. Даже если я смогу забыть всё это, я никогда не смогу забыть, что первые восемнадцать лет своей жизни я была скрыта за вуалью.

Я никогда не смогу забыть девочку с перерезанным горлом.

Я никогда не смогу забыть агонию от чувства вины, которая приходила с насилием.

Она пялится на меня.

— Я знала, что ты будешь красивой, — у неё перехватывает дыхание. — Это было моей мукой; если ты должна носить вуаль, значит, мне не дозволено смотреть под неё.

Гнев разгорается в моей душе.

— Как же должно быть было тебе трудно, — я морщусь.

Её глаза становятся печальными.

— Трудно.

Я подхожу ближе к ней. Я до сих пор не уверена, как убью её. Ничто не кажется мне достаточным, и я ненавижу ту часть себя, которая не хочет этого делать. Да, что со мной не так?

— Всё с тобой нормально, — шепчет она.

На короткий миг я злюсь, подумав, что снова произнесла мысли вслух. Но её взгляд отрешённый, сосредоточенный на воспоминаниях.