Келли Боуэн – Квартира в Париже (страница 57)
– Понятно, – кивнула она. – Что ж, прекрасно. Пожалуй, пора возвращаться. Если отправимся прямо сейчас, я еще могу успеть на последний рейс до Парижа и через два дня уже буду в Севилье. Лишнее время на подготовку к собеседованиям не помешает.
– Значит, вот так просто все бросите и улетите?
– А что мне тут делать?
Габриэль нервно взъерошил волосы.
– А как же коллекция?
– Вы же профессионально занимаетесь реставрацией и установлением происхождения, разве не для этого я вас наняла? А вы сами почему согласились со мной работать?
– Лия…
– Вы ведь будете держать меня в курсе, если что-то выяснится?
– Конечно.
– В общем, прошу прощения за доставленные неудобства.
– Я не это хотел… – Габриэль осекся. – Я все равно хочу ее вам подарить. – Он наклонился за скрипкой в футляре и протянул ей. – Серьезно.
Лия покачала головой.
– Нет, Габриэль, по-моему, это напрасная затея.
– Почему?
– Потому что скрипка принадлежит вам и вашей семье, а не мне. Пусть будет здесь, вместе с остальными тайнами.
– Лия…
– Наверное, это к лучшему.
Она повернулась и направилась вниз по лестнице, даже не оглянувшись ни на Габриэля, ни на его картины.
Глава 18
ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 20 августа 1943 года
Софи рассматривала картину на стене.
Каждый мазок в бледно-голубых, морозно-серых и ярко-белых тонах просто кричал о неистовом стремлении вперед. Глядя на борьбу корабля со штормовым морем, Софи словно ощущала порывы колючего ветра, наполняющего паруса, и горьковато-соленые брызги волн, разбивающихся о его борт.
Когда им с Уильямом было двенадцать лет, родители взяли их в плавание вдоль побережья Шотландии. Стоило закрыть глаза, она до сих пор чувствовала под боком хохочущего Уилла, позабывшего обо всем на свете. Палуба под ногами ходила ходуном, за бортом пенились волны, а над головой ружейными залпами хлопали паруса и скрипели мачты. Ветер, разгоняющий облака по ярко-синему небу, превратил аккуратную косу Софи в воронье гнездо и сорвал с Уилла кепку, навеки упокоившуюся в пучине Ирландского моря.
После этого плавания Уилл на несколько месяцев увлекся морскими пейзажами.
– Это Тернер? – небрежно спросила Софи, не отрываясь от созерцания картины.
– А вы не похожи на художницу.
Женщина, которую Софи до сих пор знала только по псевдониму La Chanteuse, сидела в темном углу на богато украшенном диване, а рядом, положив головку ей на колени, крепко спала молчаливая темноволосая кареглазая малышка.
– Я не художница.
– Значит, коллекционируете картины?
– Тоже нет. У меня брат – художник, я просто от него наслушалась о достоинствах гениев, чье творчество он изучал. – Она помолчала, разглядывая коллекцию соседних с морским пейзажем картин. – Да у вас на этой стене целое состояние.
– Да, – вяло, без интереса ответила Эстель.
– Эта работа Тернера просто поразительная.
– Да, – так же безразлично повторила она.
– Американец родом из рыбацкого городка на северо-восточном побережье, – не отрываясь от кипящих волн, сообщила Софи. – Отец и дед оба рыбаки, и, судя по всему, никто не обрадовался, когда он выбрал небо вместо моря.
La Chanteuse не ответила.
– Его зовут Фредерик Рикман, хотя по имени его зовет только мать, – продолжила она. – Для четырех сестер он Фредди, или в шутку Летучий Фред.
La Chanteuse как-то странно хмыкнула.
– Что? – спросила Софи.
– Я сейчас редко слышу настоящие имена людей.
– А-а, – Софи поправила морской пейзаж, чуть приподняв левый уголок рамки. – Он окончил школу и сразу помчался в призывной пункт записываться в ВВС США. Говорит, боялся не успеть поучаствовать в боях. Служил хвостовым пулеметчиком на бомбардировщике Б-17, и в первом же бою его подбили к юго-западу от Брюсселя. Выжил один из всего экипажа. Любит бейсбол, читать романы и скучает по родным. Через две недели ему исполнится девятнадцать.
– И слишком много болтает, – пробормотала La Chanteusе.
– «Брехливой собаки не бойся, а соседа-молчуна берегись».
– Простите?
– Поговорка такая у американца. Наверное, на малышку намекал. Пока мы прятались в той комнате, и так и сяк ее развеселить пытался, а она как воды в рот набрала. И до сих пор ни слова не промолвила.
La Chanteuse усмехнулась.
– Даже как звать не знаю. Ни имени, ни прозвища.
Повисло молчание, нарушаемое лишь громким тиканьем резных часов на камине. Софи уже не надеялась получить ответ, но вдруг услышала:
– Авива. Ее зовут Авива.
«Весна» на иврите. Прекрасное имя для хорошенькой маленькой девочки, хранившей гробовое молчание все время обыска.
Когда опасность разоблачения миновала, девочка продолжила рисовать и не стала возражать, когда Софи взяла один карандаш. Они долго просидели вместе. В каракулях Авивы угадывались собаки, а Софи пыталась изобразить кобылу с жеребенком, галопом скачущих по пастбищу. Получалось неважно, но Авива и тут без малейшего осуждения просто склонилась над ее рисунком и, наморщив носик, раскрасила цветными карандашами.
Через несколько томительных часов Авива бросила карандаши с бумагой на столе и свернулась вялым калачиком на кровати, уставясь в стену напротив, где под самым потолком висели три небольших изображения балерин. Летчик шепотом рассказывал истории из своего детства, а Софи с Авивой слушали, пока его не сморило от усталости после такого опасного путешествия. Он растянулся на полу возле кровати и даже не пошевелился, когда потайная дверь наконец открылась и Софи с Авивой перебрались в комнату с плотно зашторенными окнами.
La Chanteuse накормила их нехитрым, но удивительно вкусным ужином из хлеба, супа и твердого сыра. Сама она держалась молчаливо, только объяснила, что летчику придется сидеть в потайной комнате, пока она не решит, как быть дальше, а Софи возвращаться в отель слишком поздно.
– Сегодня из квартиры никто не выйдет. Уже стемнело, и наступил комендантский час.
Не говоря ни слова, Софи помогла убрать посуду и осмотрелась, мысленно удивляясь, сколько противоречий переплелось в этой квартире вместе с ее хозяйкой. Разложенная повсюду напоказ пронацистская литература. Прячущаяся в потайной комнате девочка, похожая на еврейку. Продукты в шкафу и пачка неиспользованных продуктовых книжек и талонов. Множество образцов классического изобразительного искусства, висевших на обитых шелком стенах квартиры, и три картины импрессиониста Дега в потайной комнате. Женщина, пользующаяся расположением Геринга, чтобы спасти летчика союзников.
– А платья в том шкафу правда подарки от Геринга? – снова нарушив молчание, спросила Софи.
– Вы слышали тот разговор.
Даже не вопрос, а просто утверждение.
– Пока был открыт шкаф, все до последнего слова. Он сказал, что вы похожи на ангела?
Ничего удивительного, при таких-то густых, медово-золотистых волосах, карих глазах и изящных манерах.
– Да. Это все правда, – равнодушно ответила та. – Я надеваю их на выступления.
– Какая прелесть.
– У меня от них мурашки по телу. Но, думаю, так бывает со всякой хорошей маскировкой.
– Вы часто поете в отелях.
– Только в «Рице». Но с тех пор как… появилась Авива, гораздо реже, лишь бы от меня не отвыкли. Чтобы оставаться желанной гостьей. Участвовать в беседах, а еще лучше просто примелькаться как предмет мебели.
– А я еще удивлялась.