Келли Армстронг – Тревожа мертвых (страница 50)
Для меня это была «сжатая среда», выражаясь профессионально.
Я втиснулась внутрь уже по бедра, когда наконец коснулась мешковины. Потянула — застряло. Дернула сильнее — мешок поддался, и даже в темноте я поняла, что он пуст. Я отпихнула его назад и просунула руки туда, где он лежал. Со всех сторон — только земля. Тупик. Ничего больше нет.
Я поползла задом, пока бедра не оказались снаружи.
— Пусто. Просто пустой меш…
— Замри.
Я замерла и прошептала:
— Вы что-то слышали? — Но земля поглотила мои слова. Я снова заерзала, и тут в поясницу что-то уперлось. Что-то твердое и размером в точности с дуло дерринджера.
— Вы что, приставили пистолет к моей спине? — спросила я, вывернув голову так, чтобы миссис Уоллес меня услышала.
Ствол сильнее вдавился в плоть, отвечая на вопрос. Гнев вспыхнул во мне, но я подавила желание сопротивляться. Во-первых, пуля в позвоночнике — так себе перспектива. Во-вторых, у меня возникло предчувствие, что нас ждет давно назревший разговор, который миссис Уоллес предпочитает вести под дулом пистолета.
— Кто ты такая? — спросила она.
Я вздохнула, борясь с желанием уткнуться лицом в грязь.
— Вы прекрасно знаете, кто я. Если вы думаете, что я обманываю доктора Грея…
— Ты их облапошила, девица, но только потому, что они никогда не встречали таких, как ты. А я — встречала. Я видела такую, как ты, каждый день в зеркале.
Это заставило меня замолчать. Я попыталась переварить её слова.
— Вы — аферистка?
— Кто?
— Мошенница. Катало… в смысле, специалистка по «разводам».
Тишина.
— Вы промышляли аферами на доверии, — попробовала я другой вариант. — Втирались в доверие и обдирали людей как липок. Когда мы занимались делом об отравлениях, миссис Баллантайн сказала, что пойдет поговорить с экспертом. В следующий раз я увидела, как она поднимается из подвала. Я думала, она вернулась после визита и зашла к вам обсудить ужин. Но она ведь с вами говорила, верно?
— Я провернула больше афер, чем ты можешь себе вообразить, и попалась только потому, что доверилась человеку, у которого таланта было вполовину меньше моего. Я чую аферу на доверии за версту. Бывают быстрые схемы, а бывают такие, что длятся годами, пока жертва не увязнет в них по самые уши.
— И моя цель — стать любовницей доктора Грея, чтобы он завалил меня подарками? Вроде отрубленных рук и медицинских журналов.
— Ты зубоскалишь, но та рука стоит кучу денег. К тому же, это настолько странный предмет, что никто не заподозрит твоих истинных мотивов — не так, как если бы он дарил тебе дорогие кольца или жемчужные шпильки. Хотя кольцо он тебе тоже подарил. Ты надела его сегодня. И снова — поскольку это вроде как ваша общая шутка, перстень с ядом, у тебя есть повод его принять. Ты была очень довольна кольцом, а теперь довольна рукой, и он продолжит искать способы тебя порадовать. Ведь ты можешь сколько угодно твердить, будто не соблазняешь доктора Грея, но
От смешка мне в нос попала пыль, и я закашлялась так сильно, что испугалась — как бы она случайно не спустила курок.
— Это было бы самое странное ухаживание в истории.
— Странное ухаживание для странной девицы.
Я снова вздохнула.
— Да, я странная. Доктор Грей находит это интересным, потому что он и сам, скажем так, не «среднестатистический обыватель». Когда я ударилась головой…
— Еще раз повторишь эту ложь, девица, и я раздроблю тебе коленную чашечку рукояткой пистолета.
Я помедлила. С одной стороны, мои коленные чашечки сейчас на земле. С другой — от такого удара пистолет может и сломаться. Но я уловила суть. Она в ярости и верит, что единственный способ добиться правды — это угроза.
— Значит, вы думаете, что я всё та же Катриона, — сказала я.
— Нет, я как раз не думаю, что ты Катриона. В тебе слишком мало от неё осталось, зато слишком много того, что не лезет ни в какие ворота. Ты несешь слова, которых я не понимаю. Я заглядывала в словарь Уэбстера — их там нет.
— Это всё удар по го…
— Хватит. Ты ответишь на мои вопросы как следует, иначе я оставлю тебя в этом туннеле с пулей в боку. Убивать я тебя не стану. Если только не решу, что ты угрожаешь кому-то из домашних. Но я прострелю тебе ногу и запру выход в сад, и тебе придется ползти в дом Кристи и объяснять, что ты забыла в их туннеле. Если скажешь, что это я в тебя стреляла, я всё буду отрицать. Я лгу мастерски. А вот ты — нет.
— Я…
— Сегодня ты шутила про ту палатку для дам, — перебила она. — Катриона, может, и была демоном, но в таких вещах вела себя как старая дева, до тошноты чопорно. А ты говоришь об этом так, будто это самое естественное дело на свете.
— Может, потому что я — в своем «новом» уме — понимаю: так оно и есть.
— Катриона даже слова такого — «оргазм» — не знала, не то что произносить его вслух. Ты знаешь слишком много вещей, которые ей были неведомы. Она не умела читать; я сама слышала, как она жаловалась Саймону, что буквы у неё в глазах путаются, и бросила это дело. А ты — можешь.
— Потому что меня учили, и эти знания…
— Ты не Катриона. Ты не так говоришь, не так думаешь, не так ходишь и не так жестикулируешь. В тебе нет ничего от неё, кроме лица, а значит, объяснение напрашивается само собой. Ты её сестра-близнец. Или, как минимум, очень близкая родственница, которая достаточно похожа на неё, чтобы выдать себя за покойную.
— И меня нашли без сознания в переулке? Где тогда сама Катриона?
— Думаю, это она на тебя напала. Вы встретились. Возможно, она чего-то требовала. Она придушила тебя и решила, что убила, даже для неё это был перебор. Поэтому она поменялась с тобой одеждой и сбежала, оставив всех думать, что она мертва.
— Какая… затейливая версия.
— Ты издеваешься надо мной?
Я снова попыталась дернуться, но она лишь сильнее вдавила ствол мне в спину. — Я не Катриона, — выдохнула я. — Разве важно, кто я на самом деле? Помутился ли у меня разум? Заняла ли её место сестра-близнец? Или я эльфийский подменыш? Важно лишь то, что у меня нет скрытых мотивов. И если вы обнаружите обратное, вы вольны предпринять любые меры, чтобы защитить свой дом. И еще, как я уже говорила Элис: если я когда-нибудь снова стану Катрионой, немедленно предупредите миссис Баллантайн и доктора Грея, чтобы они вышвырнули её из своей жизни ко всем чертям.
— Ты даже не говоришь как приличная шотландская девушка.
— Это потому что я ругаюсь?
— Нет, потому что ты строишь фразы неправильно. Когда обращаешься ко мне, ты еще стараешься, но стоит тебе остаться наедине с доктором или миссис Баллантайн, ты даже не утруждаешь себя. Сейчас, под прицелом, ты снова сорвалась. Какую бы сказку ты ни скормила хозяевам, они почему-то не задают вопросов ни твоей речи, ни твоим манерам, ни твоим идеям. Я хочу услышать ту же историю, что ты дала им.
— Я сказала им правду. — Я помедлила секунду, а затем решилась: — И вам придется этим довольствоваться.
— Прошу прощения?
— Вы ведь знаете, что они люди неглупые. Да, у них доброе сердце, и кто-то может этим воспользоваться. Они могут быть немного оторванными от реальности и наивными. Доктор Грей легко отвлекается на науку. Но неужели вы всерьез верите, что если бы я скормила им несусветную чушь, они бы приняли её без проверки? Они ученые. Это их работа — подвергать теории сомнению.
— Значит, твоя история — несусветная чушь?
— И это всё, что вы вынесли из моей речи? Конечно, она несусветная. Чуть меньше, чем ваша теория про подменыша, но чуть больше, чем про близнеца или доппельгангера.
— Доппель… чего?
— В германском фольклоре так называют двойника. В легендах это злой дух, а в обычном понимании — просто человек, который выглядит точь-в-точь как ты. Это случается чаще, чем кажется. Существует конечное число комбинаций ДНК, которые формируют наши черты лица, так что совершенно неродственные люди могут быть похожи. Есть теория, скорее городская легенда, что у каждого в мире есть свой доппельгангер. А откуда я знаю про немецкий фольклор — оттуда же, откуда узнала Руку Славы. Из книг. Мне всегда нравились странные вещи. Повезло, что у меня были либеральные родители с академическим складом ума: они поощряли своего единственного ребенка изучать всё, что нравится, каким бы странным оно ни было. Хотя сейчас я жалею, что не налегала на историю. Это бы мне чертовски пригодилось.
С Айлой я проделала тот же трюк: завалила её информацией, которую мозг XIX века переваривает с трудом, в надежде, что на этом фоне моя основная история проскочит легче.
— Вы правы, миссис Уоллес. Я не Катриона. Но если вы знаете какую-то физическую примету, которая отличала бы её от близнеца — шрам или вроде того, — скажите где, и я покажу. Это её тело. Но внутри — не она.
Тишина.
Я продолжала:
— Я прошу вас просто поверить, что миссис Баллантайн и доктор Грей знают мою историю и принимают её, какой бы невероятной она ни была. Как и детектив МакКриди. Три человека, которые не проглотят наживку, не изучив её под микроскопом. Они мне верят. А теперь, можем мы, наконец, закончить обыск? Я не угроза для хозяев. Я здесь, чтобы помочь им, и если я до сих пор этого не доказала, я не знаю, что еще могу сделать.