Казимир Гайярден – История Средних веков. Том 3 (страница 8)

Примечания:

[1] Вот любопытные размышления обо всем этом деле. Сисимонди, несмотря на свои обычные предубеждения, не будучи в состоянии назвать свободой то, что было лишь началом рабства, выражает свое удивление следующим образом:

Французская нация – первая, у которой привязанность к государю смешалась с долгом; почитание царствующей семьи казалось чем-то священным, и осмеливались противопоставлять его самой религии… Французские священники, которые в течение нескольких веков находились в борьбе с римской церковью, придавали весьма странный смысл этому имени свободы, которое они призывали; они не подумали, и советы, и парламенты, не стремились призывать его для себя самих; они вверили ее целиком этому господину, именем и по приказу которого они ее требовали. Спеша пожертвовать даже своей совестью капризам монарха, они отвергли защиту, которую предлагал им иностранный и независимый глава против тирании; они отказали папе в праве принимать к сведению произвольные налоги, которые король взимал со своего духовенства; о произвольном заключении в тюрьму епископа Памье; о произвольном захвате церковных доходов Реймса, Шартра, Лана и Пуатье; они отказали папе в праве направлять совесть короля, делать ему увещевания об управлении его королевством и наказывать его церковными наказаниями или отлучением, когда он нарушал свои клятвы.

[2] Вот мысль протестанта Шёлля: Власть папы покоится на основаниях, которые усилия людей не могут разрушить, либо, как верят более ста миллионов христиан, потому что она составляет существенную часть той Церкви, против которой, как сказано, врата ада не одолеют; либо, как думают инакомыслящие, потому что эта власть покоится на самом прочном основании, на котором может опираться человеческое установление, а именно: на вере в ее божественное происхождение, вере, укорененной и упроченной множеством фактов, законов, институтов; на мудрости максим и разумном выборе средств, которыми пользовались служители и агенты этой власти. (Кн.5, гл. 9, т. VII.)

[3] Мы лишь упоминаем здесь факты, которые найдут свое развитие в истории Германии и Италии.

[4] Данте, Ад, п. XXVII: Твоя Романья не была и не бывает без войны в сердцах своих тиранов. Равенна такова, какова была много лет; орел Поленты там еще господствует и еще крылом покрывает Червью. Лев зеленый (герб Орделаффи, сеньоров Форли) держит во власти землю, что выдержала долгое испытание. Старый пес и тот из Верруккио (Малатеста из Римини и его сын), что были молодые, продолжают свои опустошения над привычной добычей. Львенок на белом поле, что меняет сторону каждую пору, правит городами Ламоны и Сантерно (сеньор Фаэнцы и Имолы). Город, орошаемый Савио (Чезена), как лежит он между равниной и горой, так и живет то под свободой, то под гнетом.

[5] Петрарка, Семейные письма, 9-1: Совсем недавно восстал из среды римской плебейской толпы, не царь Рима; не консул, не патриций, но лишь едва известный римский гражданин; у него не было семейных титулов, портретов предков, до тех пор он не прославился никакой добродетелью; он выдавал себя за мстителя римской свободы. Тотчас, как вам известно, Тоскана протянула ему руку, приняла его приказы; уже вся Италия следовала этому примеру; уже Европа, уже вся вселенная была в волнении. Это не то, что мы прочитали; мы видели это своими глазами. Уже, казалось, вернулись правосудие и мир, и их спутницы благодетельная верность, безмятежная безопасность, последние следы золотого века… И однако он принял титул трибуна, который есть последнее имя среди римских достоинств.

[6] См. главу XXV, § II.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Италия с 1294 по 1453 год. – Императоры теряют свою власть над Италией; итальянские республики теряют свою независимость. – Герцогство Милан, Флорентийская республика, могущество Венеции на материке, утверждение дома Арагона в Неаполе.

I

В XII и XIII веках борьба священства и империи, освободив Церковь, также освободила Италию. Тот же Рудольф Габсбург, признавший Церковное государство конституцией 1279 года (см. гл. XX), отказался перейти через Альпы, чтобы навязать свою власть городам, враждебным императорам. В XIV веке и первой половине XV, в то время как папы, несмотря на великие затруднения, завершали своё освобождение и отнимали у империи даже её притязания на владения Церкви, остальная Италия столь же успешно устранила иностранное господство, установленное Оттоном, побеждённое гвельфами, и вернула себе свою национальность.

Однако Италия не обрела от этого свободы: на место иностранных господ возвысились итальянские властители; сначала подеста в каждом городе, настоящий синьор, который сменил магистратов, некогда избиравшихся. Вскоре вместо этих совершенно независимых друг от друга республик, связанных между собой лишь свободной конфедерацией, возникли княжества, которые подчинили наиболее слабые города наиболее могущественным под властью одного господина. Таковой была месть императоров и торжество гибеллинской партии, из которой почти все эти синьоры вышли. Партия гвельфов тщетно сопротивлялась: короли Неаполя, главы гвельфов, были побеждены и лишены владений Арагонцами, и поскольку монархия повсюду брала верх, стали видеть, как ещё свободные города завоёвывали другие города. Венеция, всегда остававшаяся республикой под железной аристократией, завоевала таким образом несколько провинций древней Венеции. Сама Флоренция, последняя гвельфская республика, подчинила своей власти часть Тосканы, чтобы затем вместе со своими завоеваниями пасть в руки гибеллинского вождя.

В то время, когда Бонифаций VIII был возведён на Святой Престол (1294), Флоренция была центром гвельфской свободы, а король Неаполя – главой партии. Пиза стояла во главе гибеллинов Тосканы; гибеллин, архиепископ Висконти, управлял Миланом; два других гибеллина, Кан и Альбоино делла Скала, царствовали в Вероне, а маркиз Монферратский по-прежнему был другом императоров. Лишь два города оставались в стороне от всеобщей распри: это были Генуя и Венеция. В Генуе гвельфские семьи Гримальди и Фиески и гибеллинские семьи Дориа и Спинола попеременно свергали и изгоняли друг друга. В Венеции же, напротив, где аристократия оставалась твёрдой, фракции были невозможны. Большой совет дошёл до того, что сам назначал выборщиков, которыми он должен был обновляться, и ещё присвоил себе право утверждать или заставлять переделывать выборы. В конце того же века договорились выбирать членов совета только из тех, кто уже заседал в нём в течение четырёх предыдущих лет. На морях соперничество Генуи и Венеции, разжигаемое союзом генуэзцев с Палеологами, проявлялось в губительных битвах у Кипра или Константинополя.

Партия гвельфов, поддерживаемая Церковью, была наиболее могущественной. Поскольку упорство Арагонцев сохранить за собой Сицилию подрывало силы короля Неаполя, Бонифаций VIII добился заключения (1295) Ананьского договора, по которому король Арагона, Хайме II, принимая Сардинию и отказываясь от Сицилии, обещал королю Неаполя, Карлу II, прислать ему войска, чтобы принудить сицилийцев к повиновению. Сицилийцы – Джованни Прочида, Руджеро ди Лаурия и другие бароны – скорее чем уступить, признали королём Федериго, брата Хайме, и короновали его в Палермо. Но в последовавшей войне Руджеро ди Лаурия оставил свою прежнюю партию и перешёл на службу неаполитанца. Хайме Арагонский, согласно своему обещанию, пришёл сражаться против своего брата (1298). Битва у мыса Орландо стоила сицилийцам (1299) шестнадцати тысяч человек и двадцати двух галер, и Федериго спасся лишь потому, что его брат не захотел его брать в плен. Роберт, герцог Калабрийский, привлёк на свою сторону долину Ното, безжалостно блокировал голодающую Мессину и предоставил сицилийцам перемирие только для того, чтобы уберечь собственную армию от эпидемии (1300).

Флоренция послала помощь герцогу Калабрийскому; этот город тогда же утвердил торжество гвельфов в Тоскане. В маленьком городе Пистойя гвельфская семья Канчеллиери разделилась на два рода, потому что её глава имел двух жён. Одна из этих жён звалась Бьянка, и её потомки приняли имя Белых; потомки другой жены, в противоположность, приняли имя Чёрных, и две фракции Чёрных и Белых сражались между собой с изощрённой жестокостью: чёрный, который отрубил руку белому и ещё ранил его в лицо, был выдан своим отцом отцу жертвы. «Железом, а не словами, – сказал тот, – исцеляют подобные раны»; и он ранил чёрного в лицо и отрубил ему руку на конской кормушке. Обе партии одинаково возмутились и оскорблением, и наказанием: две армии сформировались в Пистойе, чтобы убивать или мстить за убийства. Подеста, будучи не в состоянии восстановить справедливость, сложил свой жезл в присутствии совета и отрёкся. Можно было опасаться, что изгнанная гибеллинская партия воспользуется этими беспорядками; поэтому флорентийцы вмешались; они добились передачи им на три года синьории Пистойи и приказали главам чёрных и белых эмигрировать во Флоренцию. Белые были приняты гибеллинами Черки, чёрные – гвельфами Донати, и вскоре Флоренция обзавелась своими чёрными, или гвельфами, и своими белыми, или гибеллинами, среди которых выделялись Гвидо Кавальканти, Данте Алигьери и историк Дино Компаньи (1300). Синьория, полагая всё успокоить, приказала вождям обеих партий покинуть Флоренцию; но вскоре она позволила белым вернуться, а чёрных изгнала из Пистойи: лишь город Лукка изгнал белых. Чёрные, поддержанные папой, призвали на помощь Карла Валуа, брата Филиппа Красивого, человека, алчущего царствовать, который уже угрожал королевству Арагон, позднее требовал империю Константинополя, претендовал на империю Запада и так никогда и не стал королём. Карл отверг предложения белых. Когда он приблизился к Флоренции, синьория обещала принять его, если он в свою очередь пообещает ничего не менять в законах республики; но он ввёл в город изгнанников, заключил в тюрьму белых, чьи дома позволил разграбить, и, через посредство нового подесты, приговорил к изгнанию шестьсот человек, среди прочих Данте и отца Петрарки (1302). Данте отомстил своими поэтическими жалобами. «Вот он, – восклицает он, – этот другой Карл, покинувший Францию, чтобы лучше показать себя и своих; он пришёл без оружия и лишь с копьём Иуды». Его проклятия против Флоренции ещё ужаснее.