Казимир Гайярден – История Средних веков. Том 2 (страница 12)

Епископ Пюи, Адемар де Монтейль, первым пожелал вступить на путь Божий и получил крест из рук папы: прочие украсили свою одежду красным крестом и приняли имя крестоносцев, porte-croix. Вскоре во всём Западе не знали иных слов: «Кто не несёт креста своего и не следует за Мною, тот недостоин Меня».

Постановления Клермонского собора обещали всем крестоносцам отпущение грехов; Церковь брала под свою охрану их личности, их семьи, их имущество; долги приостанавливались на время путешествия в Святую землю. Крестовые походы были великим Божьим перемирием, первым обузданием феодального беспорядка. Поэтому повсюду бедняки, угнетённые, без тревоги, заставляли священников благословлять кресты, как Бог благословил жезл Аарона, ужас для мятежников и нечестивых. Папа назначил отъезд на праздник Успения 1096 года. Но нетерпеливая толпа не стала ждать отъезда князей и баронов. Три армии предшествовали настоящему крестовому походу; мужчины, женщины, дети – все двинулись на Восток. Одних ведёт Пётр Пустынник, других – Готье Неимущий, третьих – Готье де Паксейо. Эти последние были истреблены в Венгрии. Готье Неимущий добрался до Константинополя и к нему присоединился Пётр Пустынник. Но уже греки боялись тех, кого призывали. Это была, по словам Анны Комниной, «стая саранчи». Император поспешил переправить их в Азию: сельджукиды истребили их и построили из их костей город. Три другие шайки, сформировавшиеся в Германии, не имели лучшей участи и были истреблены в Венгрии.

Однако князья были готовы. Во Франции: Раймунд Сен-Жильский, граф Тулузский, отрекавшийся от родины ради Гроба Господня; Гуго, брат короля Филиппа I; Роберт Нормандский, брат Вильгельма Рыжего; Роберт, граф Фландрский; Ротру II, граф де Перш; в Италии: Боэмунд, сын Гвискара, и его племянник Танкред; в Германии: Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии. Этот последний всё продал для службы кресту: своё герцогство Лотарингию – графу Лимбургскому, своё герцогство Буйон – капитулу Льежа. Он стал главой этого крестового похода. Его братья Балдуин и Евстахий следовали за ним с восемьюдесятью тысячами людей из Лотарингии и Германии. Адемар де Монтейль, папский легат, представлял папу в этой экспедиции. Общим местом сбора был Константинополь. Все направились туда разными путями: Раймунд Сен-Жильский – через Славонию, Готфрид – через Германию и Венгрию; прочие французы и норманны сели на корабли в Бриндизи вместе с Боэмундом. Готфрид дал своего брата Балдуина королю Венгрии в заложники за умеренность крестоносцев. Но Алексей Комнин, которого ничто не могло успокоить, велел схватить француза Гуго, выброшенного кораблекрушением на берега Греции. Крестоносцы были уже для него не теми благодетельными союзниками, которых он призвал; это было целое племя варваров, обитающих на западе вплоть до Геркулесовых столпов, поднявшееся и собравшееся в единую массу, пробивавшее себе путь в Азию насилием. Готфрид, прибыв в Филиппополь, потребовал освобождения Гуго; ответа не последовало; тогда он дал волю своей армии; она восемь дней опустошала Фракию. Алексей обещал освободить Гуго, как только крестоносцы приблизятся к Константинополю; армия Готфрида стала обращаться с греками как с союзниками. Между тем император принуждал Гуго признать себя его вассалом и принести ему присягу. Гуго уступил и был отпущен; но крестоносцы вознегодовали на это, и Константинополь услышал их крики.

Ужас удвоился при виде многочисленной армии, гордо расхваливавшей свою помощь. Все они носили варварские имена, неприятные для византийского слуха. Анна Комнина извиняется за написание этих имён в истории, ссылаясь на пример Гомера, чья мягкая и нежная поэзия, однако, допустила имена беотийцев и диких островов. Они не знали языка греков; когда их просили по-гречески не бить людей их же религии, они отвечали стрелами. Они были вооружены тзангрой – варварским луком, изобретением дьявола на погибель человеку, который был сделан не как другие луки. Нужно было сесть, чтобы натянуть его, упереться двумя ногами в дерево, тянуть тетиву двумя руками, и из трубки, прикреплённой к этой тетиве, вылетали стрелы, окованные железом, которые пробивали щиты, медные статуи, стены городов. Император, столь же напуганный, как и его дочь, но более ловкий, приглашал их переправиться в Азию: они отказывались; они ждали Боэмунда, который только что высадился близ Диррахия. При этом имени ужас возобновлялся; хорошо знали, что не все христиане, предпринявшие священную войну, хотели разрушить Константинополь; но Боэмунд делал из религии предлог, чтобы уничтожить императора и отомстить за свою сомнительную неудачу при Лариссе; и коварство норманна, его вероломные беседы увлекли франков, его друзей, нападать на христиан, в то время как турки угрожали. Пока император требовал от крестоносцев вассальной присяги, Боэмунд издалека подстрекал Готфрида к войне. Готфрид отказался и, по совету Гуго де Вермандуа, решился принести присягу, обещая возвратить империи все города, которые отнимет у варваров. Его пример увлёк других вождей; император в этом нуждался, чтобы не умереть со страху. Их было так много, что лучше бы, по словам Гомера, считать блестящие звёзды ночи, пески берега или листья и цветы, рождаемые весной. После Готфрида прибыли граф Фландрский, герцог Нормандский, граф Шартрский. В день, когда они должны были принести присягу, все собравшись, один из графов, истинно благородный, пошёл и сел рядом с императором на трон. Балдуин, взяв его за руку, сказал: «Ты дал торжественную клятву верности императору и осмеливаешься сидеть рядом с ним. Разве не знаешь, что римские императоры не допускают к участию во власти тех, кто им подчинён? Соблюдай хотя бы обычаи страны, где мы находимся». – «Истинно, – ответил другой на своём языке, – посмотрите же на этого мужика, который сидит один посреди стольких стоящих военачальников». Император заметил движение его губ и услышал, что он что-то проворчал; он велел перевести это через толмача, и когда графы удалились, призвал к себе этого гордого и наглого латинянина и спросил, кто он, из какой страны, какого рода. «Я чистый франк, – сказал латинянин, – и из благородных. Я знаю лишь одно: в стране, откуда я родом, на перекрёстке трёх дорог есть давно построенная церковь, куда тот, кто желает сразиться один на один с другим в поединке, приходит просить помощи Божией, поджидая своего противника. Я долго пребывал на этом месте, ища противника, и никто не осмелился прийти». – «Что ж, – возразил император, – если вы искали войны и не нашли, вот время, когда войны вам не будут изменять. Я дам вам лишь один совет: не становитесь ни во главе, ни в хвосте армии, становитесь в центре; я издавна знаю манеру сражения турок».

Наконец прибыл Боэмунд со своими мощными руками, мясистыми ладонями, зелёными глазами, широкими ноздрями и угрожающей дрожью. Анна Комнина так испугалась его, что не посмела вблизи разглядеть цвет его бороды, потому что он был с выбритым подбородком. «Я был твоим врагом, – сказал он императору, – и твоим заклятым врагом; но я пришёл сегодня предложить тебе свою дружбу навеки». – «Вы, должно быть, устали от путешествия, – ответил Алексей. – Вам нужно отдохнуть и позаботиться о своём теле. У нас будет время затем побеседовать». Его проводили в комнату, где были поданы две трапезы: одна приготовленная, другая сырая. «Таков наш обычай, – сказал император, – готовить определённым образом то, что мы едим. Если наша кухня вам не подходит, вот мясо, которое не приготовлено; сделайте его по своему вкусу и кем хотите». Как он ни старался, ему не удавалось избегнуть подозрений норманна; Боэмунд начал с того, что предложил мясо имперским чиновникам и ел лишь после них, когда убедился, что ничего не отравлено. Между тем император потребовал от него той же присяги, что и от других; он принёс её, но заставил заплатить за это. Его водили по дворцу, показывали залы, полные богатств; едва оставалось место, чтобы войти. «Будь я владельцем всех этих божественных вещей, – сказал Боэмунд, – я бы быстро завоевал города и королевства». Император немедленно послал их ему. «Я хотел бы, – сказал тогда Боэмунд, – быть домастиком схол». Император содрогнулся; он знал, к чему это ведёт. Это был путь к трону, которым пришёл к нему сам Алексей. Он поспешил ответить: «Ещё не время, Боэмунд, нужно, чтобы ваша доблесть доказала себя на глазах у всех и чтобы общая молва повелела мне этот выбор. Безопаснее достигнуть этого по общему признанию, нежели по милости государя, всегда подверженной зависти». Боэмунд дал обмануть себя многочисленными подарками, которые должны были заставить забыть об отказе. Но император всё дрожал; Раймунд Сен-Жильский отказался от присяги; Танкред даже не вошёл в Константинополь. Алексей поспешил собрать вождей крестоносцев, чтобы ознакомить их с нравами турок, их хитростями, их манерой сражаться; и он наконец увидел, как они переправляются через Босфор (1097). К крестоносцам присоединился Пётр Пустынник, избежавший гибели своих людей.

В то время правил страной Рум Кылыч-Арслан. Он укрепил Никею и призвал на защиту своего большого города храбрейших мусульман. Озеро, сообщавшееся с морем, касалось города с запада, широкие рвы, наполненные водой, окружали его перед двойной стеной, усеянной тремястами семьюдесятью башнями. Султан, стоявший лагерем на соседних горах, мог считать в равнине армию крестоносцев, хауберги баронов и рыцарей, шарфы оруженосцев, копья, палицы, пращи, кинжалы милосердия простых воинов. Первые приступы были отбиты, но мусульманская армия, шедшая на помощь, была обращена в беспорядок после того, как убила две тысячи христиан. Осада велась более энергично среди горящей смолы и кипящего масла, которые потоками лились со стен: били стены машинами, подвигали подвижные башни, с которых можно было видеть всё, что происходит в городе; наконец, подкопали крепость, которая обрушилась с ужасным грохотом. Жена султана хотела бежать через озеро, её взяли в плен; город готов был сдаться крестоносцам, когда увидели знамёна Алексея на осаждённых стенах. Император, подобно птице, которая ищет пищу по следам льва, продвинулся к лагерю крестоносцев; он послал им отряд, в то время как вёл переговоры с жителями города. Запугав осаждённых местью латинян, он добился для себя их покорности. Крестоносцы даже не вошли в Никею, освобождённую ими. Подарки успокоили их. Даже Танкред, вынужденный советами Боэмунда, принёс присягу императору, но с угрозами.