Кай Вэрди – Любава (страница 52)

Именно оттуда она наблюдала, как Илия с Владимиром ищут ее. Испугавшись, что ей сильно попадет за то, что влезла в хранилище, девочка забилась в самый дальний уголок обвалившегося хода и с тревогой прислушивалась к поискам. Когда мужчины обнаружили подземный ход, девочка замерла, забыв, как дышать. К счастью, лаз в ее убежище был очень маленьким и расположен на самом верху, так что его не заметили. Когда мужчины отошли от завала, девочка перевела дыхание.

Прошло не меньше часа после ухода мужчин, прежде чем она решилась выбраться из своего убежища. Схватив еду и куклу, девочка перенесла все в свой лесной дом под корнями старого дерева. Но ночевать там ей не хотелось совершенно, и она, подумав, отправилась к Илии.

Девочке вообще нравилось ходить к священнику. В его доме ей было спокойно и уютно, и всегда была еда. Она стала приходить к нему каждую ночь. Ей уже не хотелось больше ночевать ни в хлеву, ни на сеновале, ни в банях. У Илии на печке было гораздо уютнее. Там только одеяла не хватало — камни были все же жестковаты. Впрочем, эта проблема легко решалась. Взяв в доме Агафьи одеяло, Любава принесла его и постелила на печку. Следом за одеялом туда переехала и подушка. Илия ничего не заметил, а девочка уже и думать не хотела, что она снова отправится ночевать в хлев.

Привязываясь к Илии, она старалась помочь ему: пыталась помыть посуду, постирать, разобрать корзинку. Ей так хотелось сделать для него что-то приятное! А однажды увидев у него знакомые бутылки с алкоголем, очень испугалась, что он станет таким же, как Зоська. Схватив бутылки и молоток, девочка со злостью разбила их.

Совершенно не ожидавшая того, что Илия выйдет ночью на кухню, увидев внезапно его перед собой, девчонка замерла от испуга. Она смотрела на него круглыми от ужаса глазами, не в силах выровнять в ослабевших руках ковшик, из которого на пол текла вода. Девочка ждала крика, удара, пинка… Но не того, что мужчина внезапно упадет к ее ногам. В панике бросив ковшик в бадью с водой, она заметалась по кухне. Илия, лежавший на полу, застонал и шевельнулся. Взгляд перепуганного до полусмерти ребенка упал на печку. Взлетев на нее, девочка забилась в угол, натянув на голову одеяло, и замерла там, прислушиваясь. Услышав, как бадья полетела на пол, девчонка едва не заскулила от ужаса. Она боялась не то, что шевельнуться — дышать боялась. По щекам потекли слезы. От внезапного стука в окно девочку затрясло крупной дрожью.

Когда Илия ушел, она еще очень долго боялась спуститься вниз. Но вот рассвет коснулся окон, а мужчины все не было. Она осторожно спустилась, поставила бадью на место, аккуратно опустив в нее ковшик. Взяла тряпку и, как смогла, вытерла разлитую воду. Повесив абсолютно мокрую тряпку, с которой вода стекала тонкими струйками, на трубу, девочка, не обращая внимания на начавшийся дождь, выпрыгнула в окно и побежала в лес.

Промаявшись целый день, ночью она снова вернулась к священнику. Забравшись через окно, мокрая, продрогшая и проголодавшаяся девочка, передвигаясь на цыпочках и изо всех сил стараясь не шуметь, нашла еду и, перекусив и вновь выложив на стол две конфеты, забралась на печку. Завернувшись в одеяло и наконец согревшись, уснула.

Несколько дней Илия приходил только ночевать. Девочка успокоилась, осмелела. Когда он засыпал, она тихонько спускалась с печки и уже привычно ужинала, оставляя половину ему. Столь же привычно доставала из кармана две конфеты, припасенные для священника в качестве угощения, и выкладывала их на стол, после чего забиралась на печь, укутывалась в свое одеяло и засыпала.

В одну из ночей, уплетая такие вкусные блины, девочка услышала за спиной шорох. С трудом проглотив откусанный кусок, она медленно повернулась. В дверях, опершись плечом на косяк, стоял Илия и смотрел на нее. Застигнутая на месте преступления девочка стояла, боясь шевельнуться, и смотрела на него.

— Любава? — хрипло проговорил он.

Девочка подняла на него виноватые глаза и тихонько прошептала в свое оправдание:

— Я есть хочу…

Священник в ответ улыбнулся и, повернувшись, так же тихо ушел в свою комнату. Девочка, замерев, прислушивалась, но из комнаты не доносилось ни звука. Быстро дожевав блин, она неслышно ретировалась на печь.

Любава… Она уже привыкла, что все ее так называют. Но окончательно девочка осознала, что она Любава, когда Илия ее позвал.

После той ночи он будто специально начал оставлять на столе еду и обязательно кружку с молоком. Любава с удовольствием уплетала оставленный для нее ужин, и, оставив ему на столе конфеты, забиралась на свое место. Иногда он выходил из своей комнаты и, стоя в дверях, смотрел на нее. Девочка ловила его добрый, задумчивый взгляд и робко улыбалась в ответ. Постояв так немного, Илия уходил в свою комнату.

Но к Зоське Любаву тянуло… И в один из дней, когда Илия ушел служить заутреню, девочка, забежав за спрятанной куклой и прихватив для Зоськи конфет, регулярно оставляемых строителями, побежала проведать пьянчужку.

Та, разбуженная очередным собутыльником и еще не успевшая опохмелиться — нечем было — поеживаясь от холода, собирала разбросанные в овраге мокрые сучья, чтобы растопить печь и на примитивном самогонном аппарате выгнать из бражки самогон. Увидев Любаву, она, уперев руки в бока и покачиваясь, смотрела на приближавшуюся к ней девочку.

— Где шлялась? — хмуро спросила она.

Любава молча протянула ей конфеты, лежавшие на ладошке. Протянув руку якобы за конфетами, Зоська крепко ухватила девочку за запястье. Конфеты упали в грязь. От неожиданности и испуга девочка выронила свою куклу, а Зоська потащила ее за дом. Закричав и рванувшись за упавшей куклой, девочка выдернула свою руку из Зоськиной и, выхватив из грязной лужи куклу, попыталась убежать. Но Зоська оказалась быстрее. Схватив брыкавшуюся и вырывавшуюся девчонку в охапку, она, попутно осыпая ребенка ударами куда попало, отнесла ее на пустырь за домом, и, бросив на землю, прижала коленом. Вырвав из рук девочки мешавшую куклу и швырнув ее прямо в грязь, она достала веревку.

— Дрянь, тварь бесполезная! Нахлебница! Я еще и кормить тебя, заразу такую, должна! Одни убытки от тебя, мерзавка мелкая! Кто тебе, тварь такая, убегать позволил? Я стока денег из-за тебя упустила! Ну ничего, теперь не сбежишь! Он вернется, и денег принесет… — зло бурчала Зоська, крепко связывая захлебывавшуюся слезами боли и страха девочку.

Ухватив свободный конец веревки, Зоська поволокла свою добычу к торчавшему из земли столбу, оставшемуся от стоявшего здесь когда-то забора. Здоровенная лужа вокруг столба не стала помехой, и, крепко примотав ребенка прямо в воде, она ушла, напоследок отвесив еще несколько оплеух и предупредив, что, если она будет орать, то из леса придет волк и сожрет ее.

Крепко связанные руки и ноги страшно болели. Любава, сидя в луже под холодным проливным дождем, изо всех силенок пыталась освободиться от веревок, больно врезавшихся в кожу. Измученная и промерзшая до костей девочка, прислонившись головой к столбу, закрыла глаза, мечтая открыть их и оказаться в теплом и уютном месте — на печке у Илии.

Но очнулась она от того, что ее кунали в воду. Словно сквозь вату, до нее доносились крепкие мужские ругательства. Она узнала этот голос. Это был Хромой. Девочка с трудом осознала, что руки и ноги у нее свободны, но сил сопротивляться у нее уже не было, и, ненадолго открыв глаза, она снова их закрыла.

Очнулась в следующий раз она от боли. Сильно болели руки и ноги, а кто-то, страшно бурча, с усилием растирал их. Закашлявшись, Любава сделала слабую попытку вырваться, и почувствовала, как жесткие, грубые пальцы трогают ее за щеки, тяжелая жесткая ладонь ложится на лоб… «Сейчас будет есть», — успела подумать девочка, проваливаясь в черноту.

Грудь болела, было очень холодно… Дышать невозможно. С трудом набрав в легкие воздух, девочка надрывно закашлялась.

— Идиотка, ее в больничку везти надо! Девка горит вся! А ежели помрет? — сквозь туман до сознания девочки донесся пьяный голос Хромого.

— Тебе надо, ты и вези, — едва ворочая языком, огрызалась Зоська. — Сдохнет — закопаю, невелика потеря. Наливай!

— И повезу… Ты нашто девчонку под дождем оставила, падла? Холодрыга на улице, еще и дождина льет… Смотри, гнида, — орал Хромой, — если с девкой что случится, я тебя вот этими руками удавлю! — раздался грохот упавшего на пол табурета и тут же звон разбитого стекла, а следом возмущения Зоськи, звонкий шлепок и скулеж.

— Девку не тронь! Вернусь, получишь ты свои деньги! Поняла? А пока на, упейся, тварь!

Тут же тяжелые шаги приблизились, и голос Хромого, обращаясь уже явно не к Зоське, добавил:

— Потерпи чутка, я быстро. Я скоро… Ты только потерпи, ладно? — и голос его при этих словах был странным, словно дрожал.

Хромой ушел, а Зоська пила. Пила и приговаривала:

— Удирать не будет, сволочь… Денежки гони, и вези куда хошь… — Зоська вдруг перешла на крик: — Делай ты с ней, что хочешь! Не моя проблема… Тварь… Какая же тварь… Ненавижу! — об дверь что-то ударилось и стеклянными осколками осыпалось на пол. — Ненавижу…

Любава слышала происходящее наплывами, постоянно проваливаясь в липкую темноту.

Сознание то появлялось, то пропадало. В какой-то миг в полубреду она услышала голос Илии, потом все качалось и она куда-то плыла… С трудом приоткрыв ставшие чугунными веки, девочка различила знакомый силуэт и услышала голос священника. Не в силах разобрать слова, она снова провалилась в забытье.