Кай Вэрди – Любава (страница 39)

На четвертый день после заутрени на лавочке возле часовни его поджидала баб Маня.

— Милок, чего случилось-то? На тебе уж какой день лица нет… — сходу начала она, поднимаясь с лавки ему навстречу, едва он показался в дверях часовни.

— Да нет, баб Мань, все хорошо, — растерянно ответил ей священник.

— Да уж куда лучше-то… — проворчала она, глядя на него исподлобья. — Нешто я не вижу? Совсем ты приходить перестал, не ешь ничего, даж вон вчерась корзинку, что Степановна тебе притащила, так на пороге и оставил, даж не взглянул на нее, — попеняла ему старушка.

— Какую корзинку? — нахмурился Илия растерянно. — Я и не видел…

— Конечно не увидал! Прямо перед дверью на пороге она ее поставила. Сготовила там тебе чегой-то… — проворчала баб Маня. — Об чем думаешь-то? Что тебя тревожит-то так?

— Все хорошо, баб Мань, честное слово! — приобнимая старушку и ведя ее обратно к лавке, проговорил Илия, думая, как ему сбежать от назойливой старушки. — Чего ты взбаламутилась?

— Хорошо ему… Илюша, ты уж меня совсем-то за глупую не держи, — нахмурилась она. — Я старая, но не дурная еще. Ты вон к Зоське даж бегать перестал. Вот когда ты у нее был в последний раз? То кажный божий день носился, а то бродит как тень вокруг церквы под дождем, словно ищет чего. И днем, и ввечеру бродит… Ночами-то тож туды ходишь, чтоль? Чего тебя туды будто магнитом-то тащит? И к Петровичу ездить перестал совсем… А ну как его уж выписали?

— Да я вроде вот совсем недавно был… Вчера? — растерянно проговорил Илия, пытаясь собраться с мыслями. — Хотя нет… Вчера и правда не ездил к Петровичу… И к Зоське тоже не ходил… Позавчера? — попытался вспомнить Илия.

— Ага, ага… — закивала головой старушка. — А я тебе об чем толкую? Ты ж последний раз уж четвертого дня аж ездил. Аккурат в субботу, а в воскресенье автолавка была, Анечка гостинцев опять присылала. А нынче уж среда небось, — строго глядя на него, проговорила баб Маня. — Чаво случилось-то, ась?

— Что, серьезно? — Илия взъерошил волосы в растерянности. — Ничего себе… А я и не заметил… Баб Мань, спасибо тебе! Я сейчас съезжу к Петровичу! Прости, пожалуйста. Не знаю, как это я так… Я сейчас только к Зоське сбегаю, а то вдруг родила? — подскочил Илия. — А за Петровича ты не волнуйся, там Анна каждый день его навещает, у него все есть.

— Да знаю я… — проворчала она. — Я не за Петровича, я за тебя переживаю. Чего ты ищешь-то все эти дни?

— Любава пропала… — неожиданно для себя с тревогой вдруг выдал Илия. — Даже конфеты, что строители оставляют ей, так и лежат, где оставили… — и, подняв глаза на старушку, увидел, как та, в ужасе глядя на него, медленно осеняет себя крестным знамением.

— Милок, ты чегой-то? — в испуге прошептала она. — Какая Любава-то? Окстись! Ты чего это бормочешь-то? С ума, чтоль, сошел? — на глаза баб Мани навернулись слезы. — Чегой-то с тобой? А вот я Анечке-то скажу! — закончила она с угрозой в голосе.

Тряхнув головой и словно стирая с лица ладонью паутину, Илия пробормотал:

— Да нет, все нормально. Это я так, за строителями повторил… Не ладится у них что-то… Не нужно ничего говорить Анне, все нормально, — и, быстро обняв старушку, поспешил в сторону оврага, на ходу договорив:

— Все нормально. Я к Зоське сейчас, а потом к Петровичу. К вечеру вернусь!

— Куда ты, блаженный? Хоть облачение-то сыми! — вслед ему прокричала баб Маня, и покачав головой, перекрестила его вослед. — Вот шальной… Помчалси… Куды помчалси, бес его знает… И чего у него в голове-то творится? И Любаву чавой-то помянул… К чему то? Чего тревожит? Чего случилось? Ох, не к добру это все… — недовольно и тревожно бормоча себе под нос, баб Маня потихоньку побрела к своему дому.

Глава 17.2

Зоська, как всегда пьяная, валялась под лавкой у окна. Огромный живот ничуть не мешал ей продолжать возлияния. Оглядев не знавший тряпки пол и валявшиеся кругом пустые бутылки, Илия поморщился от жуткой смеси ароматов перегара и застарелой мочи, висевших в воздухе. Вздохнув, он попытался разбудить женщину. Не вышло. Что-то невнятно пробормотав, та всхрапнула, дернула ногой и продолжила спать. Илия попытался снова. Результат был тем же. Сдавшись, священник повернулся к выходу.

Внезапно откуда-то из угла раздался надрывный, задыхающийся детский кашель. Мужчина замер. Вот чего-чего, а этого он точно не ожидал. Решив, что у него уже начались галлюцинации, священник потряс головой и сделал шаг к двери. Кашель повторился.

Илия медленно развернулся и пошел на звук. Кашель раздавался из кучи тряпья, лежавшего на полу в углу. Раскидав грязные тряпки, мужчина отпрянул. На куче тряпья лежала… Любава. Сейчас она не сияла лунным светом и не улыбалась застенчиво. Влажные от пота волосы ребенка прилипли ко лбу и щекам, на которых играл лихорадочный румянец. Глазенки слезились и закрывались из-за высокой температуры.

— Так вот ты какая, слишком умная кошка, — пробормотал священник, у которого при взгляде на девочку, свернувшуюся в клубочек, щелчком встали на место все странности, происходившие в деревне — и конфеты, и следы, и исчезавшая еда, и внезапно ожившая девочка-призрак, так пугавшая строителей.

Илия подхватил девочку на руки и поспешил домой. Накидав на заднее сиденье машины одеяло и подушки, он положил туда ребенка и помчался в Алуханск, в больницу.

Влетев в приемное отделение с завернутой в одеяло Любавой, он попросил оказать ей медицинскую помощь.

Медсестра, покосившись на сверток в руках у священника, брезгливо сморщила носик, учуяв исходящее от ребенка амбре. Вздохнув и недовольно закатив глаза, она все же взяла телефон и вызвала дежурного врача. Что-то пробормотав про отбросы, она, демонстративно закрывая надушенной ладошкой нос, неприязненно взглянула на ненормального священника, укачивавшего свой вонючий сверток, с нежностью и неподдельной тревогой глядящего на замотанного ребенка.

— Выйдите в зал ожидания! Дышать уже невозможно! — раздраженно бросила она.

Илия, подняв голову от своей ноши, кивнул.

— Да, вы правы… Слишком сильно надушено. Любаве вредно дышать всякой парфюмерной дрянью, — и, не глядя на вмиг ставшую пунцовой медсестру, хватавшую ртом воздух в попытках найтись с ответом, вышел за дверь, прикрыв ее за собой.

Спустя немного времени в зал ожидания вышел мужчина в белом халате. Был он чуть старше Илии, с очень добрыми карими глазами и небольшой ухоженной бородкой. Услышав натужный кашель, донесшийся из свертка, он велел священнику пройти в приемную.

Бегло осмотрев бережно уложенную на кушетку девочку, он сильно взволновался. Кинув недобрый взгляд на стоявшего неподалеку и с тревогой следившего за его действиями Илию, он резким и взволнованным голосом срочно вызвал младший медперсонал. От его «Бегом!» и резко опущенной на рычаги телефонной трубки Илия вздрогнул.

Врач метнулся обратно к девочке, на ходу отдавая распоряжения. Медсестры забегали. В руках у доктора оказался шприц, он сделал Любаве в плечо укол… В приемный покой вбежали молоденькая медсестра и молодой человек в медицинском костюме, видимо, интерн. Быстро написав лист назначений, доктор отдал его девушке, велев бегом все подготовить, а парню приказал взять девочку и, обернувшись к Илии, бросил:

— Подождите меня здесь, — и бросился следом за интерном.

Священник без напоминания вышел в зал ожидания.

Ждал Илия долго.

Уставший и какой-то вымотанный доктор вернулся к нему часа через два. Тяжело опустившись на скамейку, он сгорбился, спрятав лицо в ладонях. Посидел так пару минут, и вдруг, резко выпрямившись, взглянул на Илию. Карие глаза его сейчас были совсем не добрыми, и весьма далекими от тепла, лучившегося из них при их первой встрече.

— Где вы взяли девочку? — резко и как-то зло спросил он.

— Как она? Когда я смогу ее забрать? — спросил Илия в ответ.

— Вы не ответили на мой вопрос, — нахмурился врач.

— В Ивантеевке. Есть такая деревушка в тайге. Сейчас там начали восстанавливать храм с Божьей помощью, и я прислан надзирать за строительством. Недалеко от деревни обосновалась семья бомжей. Девочка оттуда, — вздохнув, пояснил Илия. — Как она? Когда мне можно будет ее забрать?

— Забрать? — прищурился доктор. — А с какой, простите, целью? И кто вам сказал, что я отдам вам ребенка, попавшего ко мне в подобном состоянии?

— То есть? — не понял Илия. — Я обратился за медицинской помощью. Конечно, возвращать девочку матери я не намерен, но и бросать ее здесь я тоже не собираюсь.

— Где документы на девочку? — вздохнул врач. — Как ее зовут? Сколько ей лет? Чем болела? Есть аллергия на что-нибудь? Мне бы еще анамнез ее посмотреть…

Илия развел руками.

— Я не знаю, как ее зовут, ее фамилию. Документов у меня тоже нет. Как-то не пришло в голову искать их там. Увидел Любавушку, испугался. Схватил и бегом сюда. Ей прежде всего нужна медицинская помощь. Не приведи Господи, случатся осложнения, — ответил ему Илия.

— Вы не знаете, как зовут Любавушку? — прищурился на него доктор.

— Простите… Я неверно выразился. Я принял ее за Любаву… Они очень, просто невероятно похожи, потому и назвал ее так. А ее настоящего имени и фамилии, а также сколько ей лет, я не знаю, — попытался объяснить Илия. — Скажите, что с девочкой?

— Плохо все с девочкой. Запущенное двухсторонее воспаление легких. Сейчас она в реанимации, под аппаратами, — вздохнул доктор, откидываясь спиной на стену и устало прикрывая глаза. — Мы сделаем все, чтобы спасти ребенка, но она в критическом состоянии. Если бы еще хотя бы организм был сильным и здоровым… Но девочка явно ослаблена. Насколько могу судить, у нее недостаточная масса тела, то есть она недоедала, не получала полноценного питания, а также следы обморожений на руках и ногах, множественные побои… — рассказывал доктор каменным голосом.