Кай Вэрди – Домик в деревне (страница 22)
Тогда уж она крепко сердцем к Боженьке да церкви прикипела. Отца боялась – только и слышала от него с малолетства:
– Молись, Ульянка, шибче молись. Проси у Господа прощения за глупость нашу да за грех великий. Великое множество душ загубленных за нами. Нет нам прощения, и кара грузом тяжким на нас легла. Но то мы. А ты дитя пока, авось услышит Бог молитвы чистые, искренние детские, да пожалеет хотя б тебя…
И Ульянка молилась. Искренне, по-детски испрашивая у Господа милости всей семье. Исправно посещала храм, выстаивала службы, много разговаривала с отцом Михаилом. Тот учил дитя старательно – а как иначе, ежели душа младая к Господу всеми силами тянется? Добро то… Благость великая.
Потому и выросла Ульянка тихой да задумчивой. Вечно погружена в молитвы была – сперва за родителей молилась, потом за братьев да младенчика и тех детей, что Глебушка загубил… А как сорок дней со смерти Егора, старшего брата, минуло, поняла она, что не может больше в миру оставаться – тянется ее душа к Богу, в монастырь душа просится. Подумала еще маленько, с отцом Михаилом переговорила – тот поддержал ее всецело, и монастырь хороший посоветовал.
Вернулась после беседы с ним домой Ульянка окрыленная, искренне веря, что судьба ее – Господу служить, прощение для брата с сестрами вымаливая, да слово Его неся в души людские. Не откладывая, в тот же день и с братом переговорила, но понимания и радости не встретила.
– Ульянка, ты что, совсем сдурела? Какой монастырь? Загубить себя хочешь? И думать не смей! Вот подрастешь еще маленько, станем женихов тебе искать, замуж выдадим, детки пойдут, – пытался отговорить младшую сестренку Петр.
– Не хочу я замуж, Петенька! Ты вон сестренкам лучше женихов подыскивай, а меня отпусти. Не вижу я своей жизни без служения Господу, – смиренно просила разъяренного брата Ульяшка.
– А ну как запру я тебя в каморке Глебовой, покуда вся дурь из твоей головы не вылетит, – с угрозой в голосе проговорил брат.
– На то воля твоя, братик. Все исполню, как скажешь. Что каморка Глебушки, что келья монашеская – все едино. Вот только храм далече будет в каморке-то… – склонив голову, произнесла Ульяшка. – Свези меня в монастырь, братик, Христом Богом тебя молю. Душа просит служения Господу. Больше пользы я там принесу, нежели в каморке запертая.
– Да что ты заладила – монастырь да монастырь! Ты жизни не видела! А ну как полюбишь кого? Нет, Ульяшка, и не проси – не дам я тебе жизнь свою угробить, – пытался достучаться до сестры Петр. – Лучшая служба Господу – семью создать да деток рожать, да мужа любить. Потому выбрось эту блажь из головы, да начинай мужа себе присматривать, – сердито выговаривал ей брат.
– Не могу я в миру, не мило мне ничто. Братик, отпусти, век Господа за тебя молить стану!
Петька убеждал ее, убеждал, даж к отцу Михаилу отправился, чтоб вразумил девку-то, но, поняв, что оттуда помощи ждать не приходится, плюнул да свез ее, куда просила.
В монастыре Ульяшка расцвела. На своем месте она там оказалась. Послушницей стала – постриг пока принять нельзя было, мала еще, а вот в послушницы – в самый раз. Обряды исполняла истово, старательно, в молитвы всю душу вкладывала.
Прошло так-то с полгода. Приняла на себя Ульяшка обет молчания. И душа ее радовалась тому, пела прямо. И матушка-настоятельница не раз ее отмечала, перстом указывая – вот, глядите, как веровать надобно: искренне, истово!
Покой обрела Ульяшка. И верила искренне, что простил ее Боженька, отвел страшное проклятие. И оттого еще больше молилась она за брата да за сестренок – чтоб и им такое же счастье выпало. Молилась до слез, рекой текущих из сияющих глаз, благостью наполненных.
На Рождество, в самый что ни на есть великий праздник, Ульяшка в храм не бежала – летела, чтоб вознести хвалу Господу, чтоб излить всю радость, коей она была переполнена. Пол службы на коленях отстояла, того не заметив, умываясь слезами радости.
Как вдруг, в самый яркий, самый радостный миг службы, кто встал рядом с Ульяшкой. Сперва-то она не заметила – настолько далека она была от тела этого бренного, воспарив вместе с песнопениями к самому куполу…
Но что-то было неправильно, не так… И это что-то тянуло Ульяшку, от службы отвлекало. Раз скосила она глаза на туфельки детские, два скосила – и лишь тогда мысль в голову проникла – а что дитя здесь делает, в монастыре? Подняла глаза Ульянка – а рядом с нею, в строгом черном платьице, аккуратным белым воротничком украшенном, Аринка стоит, с самой дорогой большущей свечкой белого воска в руках. Серьезная стоит, личико спокойное, на алтарь глядит, где надо, крестом себя осеняет, молитву вслед за батюшкой слово в слово шепчет…
Увидала Аринка, что Ульяшка ее заприметила, и сидит, смотрит на нее, рот разинув, усмехнулась.
– Молись, Ульяшка. Молись усерднее. За тем же ты сюда приехала? – насмешливым голосом, склонив головку на бок и с интересом ее разглядывая, словно зверя диковинного, проговорила Аринка. – А что ж ты не спрашиваешь, Ульянка, сколько душ отмолить тебе надобно? – уже строго вопросила ее Арина. – Знаешь ты о том, аль нет? Ах да, обет молчания… А я и позабыла. Но то тоже неплохо, – вновь усмехнулась Аринка. – Мешать мне не станешь, перебивая. А расскажу я тебе, сколь молиться тебе надобно. Да искренне, Ульяшка, от всей души. Авось и отмолишь, да беды не станет?
Аринка чуть склонилась над стоявшей на коленях Ульяшкой, крепко схватив ту за подбородок ледяной ручкой, отбросив свою свечу в сторону. Подняв ее голову, так, чтоб Ульянка смотрела прямо в ее полыхающие пламенем глаза, колдовка говорить начала, а перед глазами Ульянки картинки страшные побежали, как пред глазами Захара когда-то.
– Слушай меня, Ульянка, слушай, гляди да запоминай крепко, сколь молиться тебе надобно. Слово тебе даю мое крепкое: коль отмолишь всех, да не придет на землю Русскую беда черная, беда страшная, коль не станут гибнуть многие тысячи, и сотни тысяч, и тысячи тысяч людей, коль отведет Господь твой горе великое, да пожалеет несчитанные тысячи тысяч жизней – в тот же миг сниму я проклятие, ибо не за мою жизнь оно наложено. Плата то за жизни многих, коих спасти мы могли.
Думаешь, одна огневка дана богами была для спасения душ невинных? Нет, Ульяшка, много нас народилось. Ибо остановить то одной не под силу. Несколько сот огневок боги послали в помощь глупым людям, колдовкам беречь нас заповедали, про беду грядущую сказавши. Десять лет рождалися огневки. Рождалися, да гибли от глупости людской. Погляди, сколько нас загублено, – Аринка повела рукой, и храм начал наполняться девочками всех возрастов – от едва на ногах стоявших да ручками за старших цеплявшихся, до девочек, в пору девичества входящих. Все были разными – и светленькие, и рыжие, и русые, и темные, курчавые и с волосами прямыми, белокожие и смугленькие – но все они были невероятно красивы, и в глазах каждой плясало пламя. Набилось их столько, что весь храм собой заполнили, обступив плотным кругом Ульянку.
– Видишь, сколько нас рождено было? И каждая, каждая должна была сотни тысяч душ спасти, уберечь. А теперь… Теперь гляди, что ждет их! – и побежали перед глазами Ульянки бесчисленные старики и дети, стоявшие на краю огромной могилы, и накрывает их пламя, жадно глотающее тела… И люди, бессчетное количество людей, запертых в больших овинах, что мечутся в пламени, стараясь выбраться, младенцев вверх из последних сил подбрасывая, в надежде спасти кровинушку… И лица детей, изможденные, исхудалые, исступленные, детей, кои безропотно, ровными бесконечными рядами идут к разверстой пасти зверя, в коей горит жаркое пламя. И вступают в огонь, и вспыхивают в нем пуком соломы… Один за другим… Один за другим…
И плыли перед глазами Ульянки бесконечные лица – женщин, мужчин, детей, стариков… И звучал в ушах голос Аринки: – Вот как отмолишь их всех, сниму проклятие. А покамест смотри им в глаза, Ульяшка, смотри и помни… Помни…
Едва закончилось Рождественское богослужение, упала Ульянка, простоявшая статуей, без чувств, и неделю в себя не приходила. А как пришла в разум-то, словно безумная, в храм кинулась. Упала ниц пред Господом и молитвы ему возносила неустанно. Вот только не Господа отныне она видела пред собою – лица людей, напрасно загубленных, что живыми глазами в глаза ее отныне вечно глядели…
Глава 13
Лерка с каждым днем все больше и больше беспокоила мать. Держать все время возле себя девочку она не могла физически, и та, пользуясь каждой секундой, когда мать отвлекалась, удирала во двор. Наблюдая за девочкой, игравшей в дальнем конце участка, Юля понимала, что с дочерью что-то происходит.
Лера вытаскивала на улицу настольные игры, и, играя в них, вела себя так, будто она играет с кем-то – разговаривала, протягивала фишки, смеялась, спорила, передавала кубик… Конфеты начала таскать во двор, хотя прежде этого никогда не делала. Особенно жутко Юле было наблюдать, как дочь играет с кем-то в догонялки или прятки. Она бегала по двору точно так, словно ловит кого, или начинала кружиться словно в паре с кем-то, вытянув напряженные ручки вперед, держа кого-то за руки, а сама отклонившись назад… Почему она не падала в таком положении, Юля не понимала.