Катя Мерт – Глаза цвета неба. Книга вторая (страница 2)
– Не знаю, – слова с трудом покидали мои губы, дрогнувшие от накатившей печали.
Тысячи крошечных серебристых лампочек осветили ночное небо. «Да-а-а… Здесь звёзды совсем другие. Здесь они холоднее. Здесь дотянуться до них нереально…» – вздохнула я. «Придётся заново учиться жить в своей стране и по новой привыкать к старому укладу».
Гости надумали расходиться.
– Саша, мне надо с тобой поговорить, – глаза бабы Валечки наполнились грустью.
Бабушку звали Валентиной Борисовной, но я с детства привыкла называть её бабой Валечкой. Звание так плотно закрепилось за ней, что и остальная родня обращалась к бабушке только так. Ласково и тепло.
– Конечно! Мы обязательно поговорим.
Солёная капля вдруг заблестела под бабушкиными ресницами и беззвучно покатилась вниз.
– Хорошо. В другой раз встретимся и поговорим. Ты не забывай в гости заглядывать, внученька!
Моё сердце сжалось. Я понимала, о чём хотела поговорить баба Валечка. О своём сыне. О моём отце.
– Оставайся сегодня у нас? – я натянула улыбку, отгоняя тёмные мысли подальше.
– У вас? Нет, Сашенька, спасибо. Не хочу создавать неудобства.
– Оставайтесь, – подхватила мама. – Разложим диван, поговорим, фильм какой-нибудь посмотрим.
«Двое против одного! Спасибо, мамочка!»
Бабушка посмотрела на меня, потом на маму, потом на обувавшихся родственников…
– А это действительно удобно?
– Не говори глупостей, – я положила руку на хрупкое плечо.
Поцелуи, объятия, благодарности и поздравления с Рождеством. Гости ушли, оставив после себя приятное послевкусие восторга. Мы с мамой и сестрой начали убирать со стола, а бабушка присела на кресло и о чём-то задумалась.
В гостиной потушили свет. Осталась лишь красавица-ёлка, что отбрасывала волшебные отблески по всей комнате. Мы уютно расположились на разобранном диване и какое-то время просто наслаждались тишиной и новогодним чудом.
– Ты к отцу-то ходила? – голос бабы Валечки звучал трагично.
– Ещё нет, – выдохнула я. – Эти дни я отсыпалась и привыкала к холоду. Не так-то это просто, после Турции.
– Понятно… Но ты навести его обязательно.
– Конечно, – слёзы без разрешения забрались в мои глаза.
– Я двадцать седьмого числа на кладбище была.
– Как это? Одна? Пешком?
Моя бабушка – ребёнок войны. Голодное детство и юность выработали в ней не только характер, но и железный стержень. Будучи старшей дочерью в семье из восьми человек, Валентина Борисовна умела отказывать себе во всём и никогда не ждать помощи. Поэтому и к сыну на полгода поехала одна, несмотря на расстояние в несколько километров между трамвайной остановкой и кладбищем и непролазные сугробы в том районе.
– Почему же мне не позвонили? – возмутилась мама. – Вместе бы съездили. На машине!
– Беспокоить не хотела.
– Бабушка! Ну, о чём ты говоришь? – нахмурилась я.
– Ничего страшного. Я сходила, посидела немного и пошла домой.
– Это же очень далеко? Ещё и в гору… По снегу…
– Ничего. Ноги не отвалились, – улыбнулась баба Валечка. – Но ты обязательно сходи к отцу.
– Схожу, – хлюпнула я. – Обязательно схожу.
Пятница, 8 января 2016 года
Тянуть уже было некуда, хоть я и хотела отодвигать от себя этот момент всё дальше и дальше. Машина. Молчание. Нервное биение сердца. Путь до кладбища показался бесконечным. Сворачивая с асфальтированной дороги на занесённую снегом грунтовку, мама сбавила скорость. Мы подпрыгивали на кочках, слушали, как мелкие камешки стучали по дну автомобиля, но обе продолжали молчать. Задумчиво. Печально.
Чёрные ворота покорно впустили нас в вечную тишину. Десятки глаз смотрели на непрошенных гостей с гранитных плит, металлических стел и деревянных крестов. «Не плакать. Постарайся не плакать. Так будет лучше всем», – твердила я мысленно, когда глаза уже застилала солёная пелена.
Мама остановила машину. Ещё несколько секунд я собиралась с мыслями, затем потянула дверную ручку на себя и вышла на улицу. Промозглый ветер сразу обжёг лицо. Он кружил по открытой местности, не зная никаких преград. Завывал, наводил ужас. Ветер, казалось, был рад нашему визиту, потому что с каждым порывом становился сильнее. Мама открыла калитку и шагнула внутрь.
– Здравствуй, Андрюша, – с горечью выдохнула она. – Мы к тебе в гости приехали. Смотри, Сашенька вернулась. Вон какая она у нас стала. Загорелая, красивая, – мама бережно смахивала снег с церковного креста, на котором парой крошечных гвоздей была закреплена папина фотография.
Голыми руками я сжимала стебли красных гвоздик, не в силах пошевелиться. Ноги не слушались, а сердце колотилось где-то в висках. Пальцы заледенели, теряя чувствительность, нос и щёки горели от мороза. «Нет, не может это быть правдой. Не может. Вот сейчас я досчитаю до трёх и проснусь». Я зажмурилась. «Раз. Два. Три». Открыла глаза, но папа всё так же смотрел на меня с эмали, ветер всё так же обжигал лицо ледяными прикосновениями, а сердце всё так же разрывалось от горя. Я шагнула ближе.
– Привет, папочка, – прошептал чей-то незнакомый голос.
Я положила цветы на заснеженный холмик и посмотрела на скромную табличку под фотографией: «07.10.1971—27.06.2015».
– Вся жизнь человека, если посмотреть на то, что от неё остаётся, умещается в тире между датой рождения и датой смерти, – медленно, почти шёпотом, проговорила я.
Эту цитату Бориса Мильграма, старательно выведенную на кусочке тетрадного листа, показала мне баба Валечка накануне. Не знаю, где бабушка её высмотрела без интернета, но слова навсегда осели в моей памяти. «Тире. Просто чёрточка. Маленькая, неприметная царапина, за которой скрывается целая жизнь».
– Как ты мог меня бросить? – небрежно сорвалось с губ. – Как мог разрушить нашу банду? Как же так?
Пальцы до боли сжались в кулаки, не чувствуя холода. Дыхание сделалось неровным, рваным. Я смотрела на фотографию на деревянном кресте, пока ветер сдувал с неё остатки сомнений. «Я здесь. И я не сплю», – подсказывало подсознание. Слёзы застыли где-то на подходе. Я не шевелилась, но внутри шла ожесточённая борьба между тем, что видели глаза и тем, что хотел воспринимать мозг.
Не знаю, как долго продолжалось моё безмолвное общение с папой. Не знаю, сколько долгих минут мама стояла на холоде, пытаясь казаться сильной ради меня. Не знаю, что думал о нас бездушный ветер. Но папа был с нами. Рядом.
Окончательно продрогнув, мы вернулись в машину. Мама повернула ключ, легонько надавила на газ. Кресты, постаменты и стелы вновь поплыли мимо, только теперь я уже не могла видеть лиц тех, кто навсегда прописался в печальной тишине. Мы выехали за чёрные ворота, миновали ухабистую грунтовку, повернули на асфальтированную дорогу.
– Мы памятник ему поставим. Самый красивый, – нарушила молчание мама. – Какой бы ты хотела?
– Никакой, – проскулила я, как беспомощный подстреленный щенок.
Слёзы лавиной хлынули из глаз. Горячие ручьи прожигали в обмороженных щеках тоненькие полосы, превращая лицо в нечто несуразное. Машина резко остановилась. Мама заглянула залитыми водой глазами в мои… Мы рыдали в голос, взявшись за руки. Ни одна из нас не понимала, как жить дальше. Ни одна из нас не могла поверить в случившееся. Только маме было в три раза тяжелее. За неё. За меня. За Лизу.
Четверг, 21 января 2016 года
– Ой, Сашуля! Привет, турчаночка наша! – пропела Оля, выскакивая из-за стойки ресепшен. – Добро пожаловать на Родину! – она крепко сжала меня в объятиях.