Катя Майорова – Раньше девочки носили платья в горошек (страница 12)

Пару лет назад я говорила со своей уже бывшей подругой о сексе – у нее на тот момент было двое детей и один развод за плечами. Она из тех людей, которые любят трахаться. Если вы сейчас прочитали это слово в негативном ключе – «фу, трахаться», то прочли его неверно. Как и если бы это звучало «О да, трахаться!». Любовь к сексу, как и спокойное отношение к нему, – есть варианты нормы. В том разговоре я бросила странную для самой же себя фразу: «Начинать заниматься сексом надо лет в 30». Подруга посмотрела на меня как на сумасшедшую, как и все, кто был тогда в комнате. Безусловно, я предварительно добавила пару чайных ложек гиперболы в свою идею, когда решила ее озвучить, но главный мой пойнт был в том, что сексом лучше всего заниматься в осознанном возрасте. Может, к кому-то осознанность приходит в 18 лет, но чаще я ее вижу в людях, которые достигли хотя бы 25 (не всегда, конечно, но если мыслить оптимистично). Не хочу быть похожей на вашу маму или бабушку, но каким бы секс ни был классным и приносящим удовольствие, все равно это очень ответственно. Секс – это еще и возможность подхватить ЗППП и забеременеть (или оплодотворить кого-то), когда этого не планируешь. Увы, нередко с сексом бывают связаны сожаления, которые могут преследовать долгие годы. Как и психологические травмы.

Итак, челябинский троллейбус и три малолетки, обсуждающие секс. Когда Анжелика начала рассказывать, как она спала то с бывшим, то с настоящим парнем, причем один из них был старше ее на десять лет, мне стало противно. Я не хотела верить, что мои истории со стороны звучат так же отвратительно. В моих фантазиях это все было мило и романтично, да и, озвучивая их, я чувствовала себя крутой девчонкой, а не растленной каким-то 20-летним извращенцем нимфеткой. До сих пор в голове не укладывается: как в 24 года тебя может привлекать 14-летний ребенок? Повторюсь, думать об этом всем было пренеприятно. Я попрощалась с девчонками, вышла на своей остановке, бросила на асфальт скейт и поехала домой. Когда доехала, описала в дневнике прошедший день и легла спать.

Второй случай, когда от собственной лжи мне стало не по себе, произошел в университете. Это было на первом или втором курсе, я все еще была одна и уже почти смирилась, что умру старой девой. Так как училась я в Москве, а сама родом из Челябинска, куда летала дважды в год, то все мои байки развивались по одному и тому же сценарию: для челябинских друзей – у меня были романы в Москве, для московских – в Челябинске. Если в школе ты врешь, чтобы почувствовать себя увереннее, то на первых курсах универа – это просто жизненная необходимость для твоей и без того непонятно на чем базирующейся самооценки. Как-то мы стояли в курилке, и моя одногруппница сказала: «Боже, Кать, тебе уже 18 лет, и ты все еще девственница», – после чего сделала глубокую затяжку, как прожженная жизнью и опытом женщина. Я ничего не успела ответить, как за меня вступилась другая одногруппница: «Зачем ты ей это говоришь? Она сейчас тебя наслушается и пойдет спать со всеми подряд. Кать, не слушай ее». Я как-то отшутилась, докурила сигарету и пошла на пару. После этого случая я и поняла, что пора. Нет, не терять девственность, а придумывать новую историю любви. Хотя после тысячи и одной сказки в школьные годы я пообещала себе, что не буду больше врать, потому что помнить все свои выдумки и постоянно пытаться не спалиться – тот еще труд, но быть девственницей-неудачницей в глазах Других (хотя всем было наплевать, но тогда казалось, что все только и делают, что думают о тебе) мне тоже не хотелось. Так для московских друзей появился несуществующий Антон из Челябинска, а для челябинских – несуществующий Денис из Москвы. Как-то одна из подруг мне рассказала, как другие две обсуждали, что мои истории уж больно неправдоподобны: ни песен на стене «ВКонтакте», ни совместных фото – ничего. Конечно, для поддержания легенды я жутко обиделась, с одной подругой даже перестала общаться, тем не менее окончательно для себя решила, что с враньем пора завязывать. Так я порвала со всеми своими вымышленными парнями, рассказала об этом всем подругам и продолжила жить дальше, время от времени задумываясь: «Может, пора перестать придумывать и начать уже жить?»

Но сказать – одно, а сделать – совершенно другое. Я сейчас не понимаю, как смогла вообще начать отношения с будущим мужем, потому что моя самооценка, мне кажется, была не просто на нуле, а вообще отсутствовала. Когда к нам подходили знакомиться парни, я была уверена, что точно никому из них не нравлюсь. Понятно, Наташка, Машка или Людка – они девушки красивые, а я огромный кусок сала, чем я могу их привлечь? Так же я себя чувствовала на первых свиданиях с мужем, как бы гладко я ни выбривала лобок и как бы тщательно ни выбирала, что надеть. На одном из них Дима со мной поделился, что ему пишет бывшая девушка, предлагает встретиться, а он не хочет и не планирует с ней видеться, на что я ему сказала: «Да нет, встреться, может, у вас получится вернуть отношения». Позже муж (тогда парень) мне рассказал, что был в шоке от услышанного и решил, что не нравится мне. Я же думала, что бывшая девушка явно лучше меня, пусть он с ней и встречается.

Когда я все это вспоминаю, единственное, что мне хочется, – обнять себя и пожалеть. Не понимаю, как вообще выживала та Катя – с безумной жаждой любви и внимания противоположного пола и с полным отсутствием любви к самой себе. Хотя иногда мне кажется, что все мои страхи и комплексы никуда не ушли, а просто потеряли актуальность, потому что я много лет в отношениях. Муж любовью и принятием исцелил самые глубокие раны. К счастью, я не знаю, как бывает по-другому. И не хочу знать.

Часто общаясь с подругами, просматривая шоу на «Ютубе», читая книги, смотря фильмы, я с сожалением осознаю, что для женщин отношения – это не источник любви, счастья, безопасности, близости, надежной привязанности, а способ выжить, самоутвердиться, «сделать как надо», доказать родственникам и друзьям, что с тобой все нормально. Мы так переживаем из-за нашей внешности, «пригодности» для отношений, как мы выглядим во время секса, «а не бросят ли нас», «а что скажет его мама», «а когда рожать», «а если он не хочет детей», «а если я не хочу», что мы забываем задать себе главный вопрос: зачем мне вообще это все? Зачем мне мужчина? Зачем семья? Зачем дети? Зачем секс, в конце концов? Ответы на эти вопросы ужасают и часто вообще касаются не мужчин, не любви, а исключительно отношений с самой собой, которые и отношениями-то назвать сложно: мы совершенно не умеем выстраивать диалог с самими собой.

Веками жизнь складывалась так, что для мужчин отношения были ресурсом, а для женщин – работой. И стрессом, бесконечным экзаменом соответствия. Времена вроде бы изменились, а стресса и экзаменационных работ почему-то не убавилось.

Если бы я вернулась в прошлое, то не посмотрела бы ни на одного парня, по которому я так умирала и страдала. На каком-то этапе все эти влюбленности мне, безусловно, были нужны. Все мечты, грезы, записи в дневниках, любовные письма, которые я никогда никому не отправляла, придавали моей жизни смысл, давали энергию, силы, мотивацию идти в школу, в конце концов. Хотя лучше бы я направила все эти ресурсы на то, чтобы взрастить любовь к самой себе, а не страдала ночами по мальчикам, имена которых я никогда не вспомню. Все было как было, прошлого не изменить, остается только извлекать из него уроки. Весь наш опыт дается нам не для того, чтобы спустя годы найти виноватых, а чтобы понять причинно-следственные связи – и проработать то, что преграждает нам путь к счастью. Именно этим я и занимаюсь. Надеюсь, вы со мной.

Глава 2. Попугай, оставляющий засосы

Я долго сомневалась: включать ли эту главу в книгу. Нет, у меня не было интима с попугаем, иронию вы поймете позже, но были одни непонятные отношения на протяжении всех моих подростковых лет. Я и сейчас не понимаю, что испытываю к человеку, с которым мы были в этих странных отношениях. С одной стороны, прошло бесконечное количество лет, у меня давно и глубоко своя жизнь и по большему счету мне безразлично все то, что было. С другой, те непонятные отношения – определенный этап моей челябинской жизни, моего юношества и даже детства, моего взросления и знакомства со своей сексуальностью. Не написать про него было бы равносильно тому, чтобы закрыть глаза руками и быть уверенной, что меня никто не видит. Да и в конце концов, у нас с вами откровенный разговор, а откровенность уж точно не подразумевает замалчиваний.

Мы учились с Кириллом в одном классе. Мое первое воспоминание о нем связано с унизительным новогодним концертом, где нам пришлось вместе танцевать. Я выше его на голову, он – неуклюжий коротышка, и мы танцуем какой-то фокстрот, повторяя за парой одноклассников, которые ходят на бальные танцы.

Я с детства ненавидела весь этот фарс: концерты, танцы, частушки, песни, пляски. Мне это казалось нелепым и бессмысленным. Каждый раз я думала: «Ладно мы, дети, но вы, взрослые, чего придумываете какую-то нелепицу?» Помню, на один из школьных вечеров мама мне сделала костюм ночи – да-да, ночи, вы все правильно прочли: свободное черное платье с большим блестящим картонным месяцем, который вставлялся в пучок на голове. Костюм был действительно классным, но я так стеснялась своего месяца на макушке, что снова погрузилась в мысли о фарсе и бессмысленности, поэтому просидела весь вечер на подоконнике. Мама подходила несколько раз ко мне с вопросом: «Почему ты не танцуешь?» – а я не знала, что сказать. Я видела, что она была расстроена, раздражена, но перешагнуть через себя я так и не смогла. Когда мы пришли домой, где нас ждали папа и брат, я, будучи еще в своем черном платье со шлейфом, начала кружиться и танцевать. Мне очень хотелось, чтобы они оценили, какая я красивая. На что мама сказала: «А в школе ты не могла так же?» Я ничего не ответила, перестала кружиться и пошла к себе переодеваться. Из соседней комнаты доносился рассказ мамы о том, как прошел вечер и как я все время просидела на подоконнике. Тогда я поняла, что сделала что-то совсем неправильное, раз мама недовольна, и после этого начала пробоваться на все роли в школьных постановках. Не знаю, какую я выстроила логическую цепочку, но почему-то мне показалось, что так я смогу исправиться. Меня никуда не брали, я плакала, потому что чувствовала себя отщепенцем, приходила моя бабушка, уговаривала учительницу музыки взять меня на какую-нибудь роль, та никак не соглашалась, но перед моей бабушкой устоять было невозможно, в итоге мне давали роль куста или избушки. Я продолжала страдать от происходящего фарса, но все равно влезала в разукрашенную гуашью картонку, символизирующую куст (как по мне, в эти моменты я была лобком, наспех окрашенным в зеленый), и стояла свои положенные десять минут, пока одноклассники пели частушки.