Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 52)

– Пришли, – говорит он, опуская меня вниз.

Я не могу сделать вдох, легкие будто раздавлены одиночеством. А может, это из нас просто вытекают последние капли жизни.

– Нет, – отвечаю я, – нам надо еще ниже.

Он ничего не говорит, но мне передается его страх. Некоторые глубины недосягаемы даже для Мрака.

– Давай, – говорю я.

Он рычит и кусает меня, вонзая глубоко в горло зубы. Хлещет кровь и тут же застывает каменным облаком мелких брызг в ледяном, мертвом воздухе. Здесь, внизу, тела функционируют совсем иначе.

Я в ответ тоже рычу и кусаю его, мои маленькие зубки оставляют на его щеке пунктирный след. Он удивленно вздрагивает и говорит:

– Мы погибнем, если пойдем вниз.

– Нам надо туда, – отвечаю я, – в противном случае мы точно умрем.

Он качает головой, хватает меня за загривок, и мы спускаемся в черную утробу земли.

Это примерно то же, что проваливаться на самое дно самой бездонной океанской пучины. Нас плющит невыносимое давление. Мрак тащит нас все глубже в зловещую землю, скрежеща зубами от боли рядом со мной. Мы с такой силой прижимаемся друг к дружке, что у нас трещат кости и вылезают из орбит глаза. Кровь замерзает, превращаясь в вязкий ил, и рвется наружу из вен. Нас ломает злая сила, калеча тела о зазубренные концы костей. Снаружи всем своим весом наваливается вселенная, растирая наши тела в порошок. Его и меня перемалывает до тех пор, пока от нас не остаются лишь мелкие частички, одна только пыль. Ни Оливии, ни Мрака больше нет. «Пожалуйста, – думаю я, – пусть это уже будет конец». Такая агония больше не может продолжаться. Мы, должно быть, уже мертвы. Я больше его не чувствую. Но сама, каким-то непонятным образом, все еще здесь, все еще живу.

Наверху, первой вечерней звездой, мерцает свет. Мы рвемся к нему, рыдая и пытаясь сделать хоть глоток воздуха. Где-то рядом Мрак поднимает голову и ревет. К моему изумлению, я чувствую, что он урчит у меня в груди.

Меня переполняет энергия, шелковистая шерстка пышет здоровьем, величественно вздымаются бока.

– Где ты? – звучит мой вопрос. – И где я?

– Нигде, – отвечает он, – и одновременно здесь.

– Ты все еще Мрак?

– Нет.

– А я больше наверняка не Оливия.

Я реву и рвусь к яркому сиянию. Раздираю мрак своими великолепными лапами, цепляюсь когтями за кончик света и полосую его до тех пор, пока он не рвется и не раздается вширь. Сражаюсь изо всех сил и наконец вываливаюсь из черноты на солнце, лежащее на земле длинными полосами. Не в состоянии двинуться с места, лежу пленницей холода и окровавленного тела на лесной подстилке, а к моей ране с силой прижимает руку рыжеволосый человек. Кровь почти больше не течет.

Я делаю глубокий вдох и распространяюсь по всему телу, по каждой косточке, каждому сосуду, по каждому кусочку плоти. Вернись. Приди в себя.

В груди слабо дергается наше сердце.

Первый его удар звучит громом, эхом разносясь по всему безмолвному организму.

Потом другой, за ним еще и еще, и вот кровь уже с ревом несется по всем артериям. Мы жадно хватаем ртом воздух, вбирая его в себя напряженным, глубоким вдохом. Тело, клеточка за клеточкой, воскресает и приходит в себя. И начинает петь оттого, что в нем не угасла жизнь.

Ди

Ди бежит навстречу утренней заре. Укус на ее руке представляет собой рваную рану с коричневыми от грязи краями. Она знает, ей нужно в больницу. Яд отсасыватель, похоже, выкачал, но укус мог воспалиться. Об этом лучше не думать. Сейчас важно только одно – найти Лулу. Она, спотыкаясь, бредет через лес, в пятнах света и тени ей видятся лица. Ди постоянно зовет сестру, когда громко, а когда безжизненным шепотом. Впереди слышится негромкий шум. Может, черный дрозд, может, детский плач. Ди идет быстрее. Лулу, должно быть, напугана.

Убийца. Это слово набатом звенит в ее голове. Неужели она погубила человека? Ди знает, что на Никчемную улицу ей дороги больше нет. По всему лесу, в том числе у его тела, остались ее кровавые следы. И если обнаружится один, за ним потянутся и остальные. С тайнами всегда так, они тоже сбиваются в стаи, будто птицы.

Она бежит через лес. Тропинка впереди просматривается с трудом; ее со всех сторон окружает прошлое, накладываясь на нынешний, залитый светом утренней зари день. Появляются образы и голоса. Она видит мелькающий между стволами двух деревьев «конский хвост» и слышит перепуганный голос, шепчущий ее имя. Перед глазами проплывает лицо замотанного детектива, каким она его запомнила, когда они в последний раз виделись.

– Далила, ты уверена, что рассказала мне о том дне все? Понимаешь, ты ведь тогда была еще ребенком. Люди бы поняли.

У Кэрен были добрые глаза. И Ди прямо на месте чуть было все ей не выложила. В самом деле. И ни до этого, ни после не была к этому так близка.

Подозрения у Кэрен, вполне естественно, вызвал белый шлепанец Лулу. Та женщина из уборной была уверена, что не поднимала его и не клала по ошибке в сумку. И ничуть не сомневалась, что его засунул туда кто-то другой. Ди злилась за это на себя дальше некуда. Но кто же мог подумать, что эта дама окажется такой проницательной?

– Вы ничего не сможете доказать, – шипела Ди.

Кэрен окидывала ее взглядом своих измученных заботами глаз, и в углах ее рта глубже залегали складки, будто потоки вулканической лавы.

– Эта история будет грызть твою душу до тех пор, пока от тебя ничего не останется, – сказала под конец она. – Поверь мне на слово, в таком случае всегда лучше выговориться.

И отношения между ними, конечно же, испортились именно тогда.

Ди останавливается, к горлу подкатывает тошнота. Затем скрючивается пополам, разум разверзается воспоминаниями и красками. Учащается дыхание. Она пытается призвать на помощь статические помехи, чтобы заглушить наваливающиеся мысли, но ничего хорошего из этого не выходит. Воздух пахнет прохладной водой, солнцезащитным кремом и нагретой кожей.

Ди идет по берегу озера, лавируя по лабиринту из покрывал, напоминающему шахматную доску, – подальше от семьи.

– Привет, – говорит ей желтоголовый парень.

Ее взгляд падает на завитки белого крема на его бледной коже. Когда он улыбается, у него слегка перекрывают друг друга два передних зуба, что придает ему интригующий, свирепый вид.

– Привет, – отвечает Ди.

Ему не меньше восемнадцати, вероятно, учится в колледже. Она перехватывает его взгляд и впервые понимает, что он видит перед собой одновременно хищницу и жертву. Все это сложно и волнительно. Поэтому, когда Тревор протягивает для пожатия руку, она самодовольно ухмыляется. Видит в его глазах проблеск гнева и обиды. Его бледная кожа покрывается румянцем.

– Ты здесь с родаками?

Это его месть. Таким образом он хочет сказать: «Ты ребенок, который ездит на озеро с родителями».

– Мне удалось от них отделаться, – говорит она и пожимает плечами, – кроме вот этой.

Он улыбается, будто шутка пришлась ему по вкусу.

– И где же они?

– Вон там, у поста спасателей, – говорит она и машет рукой, – они спали, а мне стало скучно.

– Это твоя младшая сестра?

– Ага, пристала ко мне, как репей, да так, что я не смогла отвязаться.

Лулу, заскучав, выдергивает свою ладошку из руки Ди и что-то вполголоса про себя говорит. Затем щурится на солнце, ее серьезный взгляд блуждает где-то далеко-далеко. Другой потной ладошкой она сжимает соломенную шляпу с розовой лентой.

– Сколько ей?

– Шесть, – отвечает Ди.

Затем поворачивается к Лулу и добавляет:

– Надень шляпу, а то обгоришь.

– Не-а.

Сестра любит эту шляпу, но для нее она слишком большое сокровище, чтобы носить.

Легким перышком Ди щекочет отвращение. Ну почему у нее такие вредные близкие? Она берет у сестры шляпу и бесцеремонно нахлобучивает ее той на голову. Лулу обиженно морщит личико.

К ней наклоняется Тревор и говорит:

– Хочешь мороженого?

Лулу энергично кивает головой – раз двадцать-тридцать.

Ди обдумывает это предложение, пожимает плечами, и они встают в очередь. Ни сама она, ни Тревор мороженого не берут. Лулу достается шоколадное, которое, как хорошо известно Ди, она потом размажет по всему лицу и одежде, после чего мать опять будет орать на них обеих. Но в данный момент ей на это ровным счетом наплевать. Рука Тревора замирает в миллиметре от нее, затем касается ее ладони, палец к пальцу. Что-то явно грядет, это чувствуется в воздухе, как жаркое марево, как удар грома.

Ди ничуть не протестует, когда Тревор уводит их от лотка с мороженым в лес через пеструю пропахшую бургерами толпу. Думает, что потом скажут родители, но в ее душе вновь берет верх полное пренебрежение. «Я хотя бы раз, – размышляет она, – хоть что-то сделаю по-своему».

Под лесной, исполосованной соснами сенью они движутся мягко, как тигры. Людный пляж вскоре остается позади, теряясь за ковром притихшей листвы. Еще через какое-то время остается лишь шелест черной, ласкающей камни воды. Они идут вдоль усеянного галькой берега, перебираясь через валуны, упавшие ветки и колючий кустарник. Даже Лулу и та хранит молчание, взволнованная от чувства прикосновения к запретному. На неровной земле ее белые шлепанцы не самая удобная обувь, однако она и не думает жаловаться, когда ее ступни и лодыжки покрываются бисером царапин. Когда девочка не может преодолеть очередное препятствие, желтоголовый парень подхватывает ее на руки.

Ди все больше теряет терпение и торопится вперед, таща его за руку. Они выходят к лесному уголку, где деревья немного расступаются, образуя некое подобие поляны, где манит своей мягкостью сосновая хвоя, а колючек совсем немного. Из воды торчит камень в форме каноэ. Ди и парень переглядываются. Пришло время превратить в реальность то, чего они оба с нетерпением ожидали.