Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 43)
Мы сворачиваемся калачиком на ворсистом ковре, и я тихонько урчу. Чувствую ее рядом и одновременно с этим внутри себя. Лорен тяжело вздыхает, я слышу, как она незаметно ускользает в спокойный мрак. Мой хвост охватывает тревога. Лорен не любит говорить, что будет после того, как мы освободимся. У меня зловещее чувство, что и она не рвется на волю. Но что еще хуже – она даже не желает остаться в живых. Но я все равно ей помогу. И буду делать все, чтобы с нами и дальше ничего не случилось.
У нее и своих забот полон рот, поэтому я не стала ей ничего говорить, но только что произошла престранная вещь. Направляясь несколько минут назад к входной двери с зажатой во рту кассетой, я мельком заглянула в гостиную. И могу поклясться, что на какой-то миг ковер из оранжевого превратился в голубой.
Ди
Ди сидит у окна и вглядывается во мрак. Гладит нежной рукой лишенную когтей кошечку и жалеет, что бросила курить.
– Красивый камешек, – шепчет она про себя.
Кошка резко вскидывает на нее глаза. Уже поздно, у Теда во всех окнах не горит свет. Но Ди боится спать. Тогда в ее голове опять начнут летать красные птицы, сжимая в клювах кое-что. Или приснится другой сон, в котором она увидит мать и отца, гуляющих в пустыне под сотканным из звезд одеялом, разыскивая младшую дочь и постоянно выкрикивая ее имя. Она не в состоянии отгородиться от воспоминаний. Они цепляются одно за другое, гнездятся друг в друге. «Как матрешки», – приходит ей в голову мысль.
Постоянное наблюдение и долгое ожидание даются ей все труднее и труднее. Порой ей хочется кричать. Иногда охватывает жгучее желание схватить лом, отправиться туда, выломать дверь и со всем этим покончить. А иногда, к примеру как сейчас, сесть в машину и уехать. Ну почему, с какой стати на нее свалилось это жуткое дело? Но уж как есть. Ди обязана довести его до конца ради Лулу, ради всех остальных. Она видела газетные статьи, размытые колонки, освещенные грязным сиянием микропленки. На это озеро приезжают дети, а потом не возвращаются. За долгие годы то ли семь, то ли восемь, не меньше. Сироты или же те, о ком некому позаботиться. Вот почему на них никто особо не обратил внимания. Но в последние годы больше никто не пропадал. По сути, с момента исчезновения Лулу, – и для этого должна быть какая-то причина. Вполне возможно, он понял, что лучше оставить одного ребенка, чем с риском для себя красть все новых и новых.
Сквозь клубящийся над деревьями молочный туман наверх пробивается солнце, озаряя небо на востоке розовыми мазками, словно размазывая пальцем.
В воздухе перед домом Теда видно какое-то шевеление. Из щели для почты вылетает прямоугольный предмет и пролетает по воздуху. Через две ступени со стуком отскакивает от бетона и падает в опутавшие крыльцо заросли рододендрона, глянцевитые и зеленые. Щель для почты вновь с тихим скрипом открывается.
У Ди до предела обостряются чувства. Она направляется к двери. Сердце в ушах бьется с такой силой, что она не может слышать ничего другого. Девушка силой заставляет себя дышать размеренно и глубоко. Ее рука ложится на дверную ручку и поворачивает ее, но в этот момент до ее слуха доносятся уже знакомые
Ди на миг застывает как вкопанная, затем возвращается к окну. На крыльцо выходит Тед. Выглядит чуть опрятнее обычного. Такое ощущение, что у него расчесана борода.
Спустившись по ступенькам, он смотрит влево, останавливается, наклоняется и поднимает что-то из нагромождения глянцевитых, зеленых листьев. В груди Ди все замирает. Слишком поздно. Что бы ни представлял собой этот предмет, Тед его нашел.
Он выпрямляется. В его руке – небольшая сосновая шишка. Он крутит ее во все стороны и внимательно вглядывается в лучах утреннего света.
Когда он уходит из дома, Ди ждет двадцать минут и направляется к его жилищу, следуя тщательно разработанному плану. Затем звонит в дверь. А когда не слышит ответа, поднимает клапан на щели для почты.
– Эй? – кричит она в утробу дома.
Ей в лицо бьет тяжелый дух. В нем – пыль и закостенелое отчаяние.
– Эй! – опять повторяет она. – Это соседка, пришла помочь.
Правильные слова она придумала не сразу. Такие, чтобы их поняла маленькая девочка, но в то же время совершенно безобидные для любого, кто их услышит. На нее дышит дом. Но никаких других звуков не слышно.
Тогда Ди припадает губами к щели и шепчет:
– Лулу?
После чего ждет минуту, а затем и две. Но тишина в доме только сгущается еще больше.
День набирает яркость. Мимо, с собакой на поводке, проходит какой-то парень. О том, чтобы выломать дверь и войти, не может быть и речи. Рано или поздно кто-то обязательно заинтересуется, с какой это стати она околачивается на крыльце Теда.
Ди достает фонарик, становится на четвереньки и быстро осматривает кустики рододендрона. К лицу крохотными ручками липнет паутина. От адреналина бешено колотится сердце. Ей становится хорошо, она чувствует себя живой.
Кассета лежит, наполовину засыпанная сухой листвой. Взгромоздившийся на нее жук любознательно шевелит рожками. Ди смахивает его, засовывает кассету в лифчик и медленно выбирается из кустов. Напряжение постепенно спадает, ее пробирает озноб. Слева от нее по сухой листве движется какая-то длинная, тонкая линия. Она тихо ахает, пятится, выбирается из зарослей и больно ударяется голенью о ступеньку крыльца. Потом яростно бьет себя руками по голове, чувствуя фантомный вес чешуйчатого тела, свернувшегося у нее в волосах, и, задыхаясь, мчится к двери своего дома.
Тед
Сегодня наконец наступил день человека-жука. Это дело надо довести до конца. Ради Лорен. Единственное, в прошлый раз не надо было на него орать. Я видел, как после этого у него в глазах вспыхнул свет.
Прогулка доставляет радость. На улице жарковато, но все же терпимо. Я поглаживаю в кармане небольшую сосновую шишку, которую нашел у крыльца. Они мне нравятся, у каждой из них своя, неповторимая индивидуальность.
Я кладу ладонь на ручку двери и застываю. В кабинете разговаривает человек-жук. Раньше я ни разу не видел здесь других пациентов!
– Чертовы недоумки, – слышу я его слова, – из чертовых маленьких городков.
Меня охватывает странное чувство. Я стучусь, давая понять, что уже пришел, потому что взаправду уважаю чужое личное пространство. Его бормотание стихает, он приглашает меня войти.
Круглые глазки человека-жука за очками совершенно спокойны. В комнате больше никого нет.
– Рад вас видеть, Тед, – говорит он, – я уж думал, вы не придете. Вижу, у вас на лице и руках стало еще больше царапин.
– Это все кошка, – отвечаю я, – у нее сейчас трудный период. (Когда кладу ее в ящик, так и норовит разодрать мне лицо и без конца орет.)
– Ну, как дела? – спрашивает он.
– Отлично, – отвечаю я. – От таблеток мне лучше. Только заканчиваются они слишком уж быстро. Я подумал… Может, мне лучше не брать их непосредственно у вас, а взять рецепт и получать лекарство в аптеке?
– Можно обсудить вопрос увеличения дозы. Но я предпочел бы, чтобы таблетки вы брали все же у меня. Да и потом, в аптеке за них придется платить, а вам ведь этого не хочется, так?
– Думаю, нет, – отвечаю я.
– Вы записываете чувства в дневник? – спрашивает он.
– Ну разумеется, – вежливо говорю я, – все это просто замечательно, ваши советы мне очень помогли.
– Дневник помог вам выявить те или иные триггеры?
– Ну… – звучит мой ответ. – Меня очень беспокоит кошка.
– Та, которая лесбиянка?
– Ну да. Она постоянно трясет головой и дерет когтями уши, будто в них что-то застряло. И ей, похоже, ничего не помогает.
– И вас от этого охватывает чувство беспомощности? – произносит человек-жук.
– Ага, – отвечаю я, – не хочу, чтобы ей было больно.
– А предпринять что-то вы можете? К примеру, сводить ее к ветеринару?
– Э нет, – говорю я, – не думаю, что в ветеринарной лечебнице ее кто-то сможет понять. Никоим образом. Она ведь очень специфичная кошка.
– Но откуда вы можете это знать, если не хотите даже попробовать, а?
– По правде говоря, – слетают с моих губ слова, – я размышлял кое о чем другом.
– О чем же?
В его взгляде вспыхивают предвкушение и надежда. Мне чуть не становится плохо. Как же долго он ждет, когда я себя чем-то выдам.
– Помните, я рассказывал вам о телевизионном шоу про мать и дочь?
Он согласно кивает. В руке человека-жука неподвижно замирает ручка. Его глаза превращаются в два плоских, голубых кружка, устремленных на меня.
– Я все еще его смотрю. Сюжет там в последнее время усложнился. Понимаете, у той злой девочки, что все пытается убить мать, оказывается, есть… скажем так, вторая натура.
Человек-жук не шевелится, в упор глядя на меня, и медленно произносит:
– Такое действительно бывает. Хотя редко и совсем не так, как в кино.
– Но этот фильм не такой, как другие, – говорю я.
– Мне казалось, вы говорили, что смотрите не фильм, а телешоу.
– Совершенно верно, это действительно шоу по телевизору. И вот дочь в нем обычно девочка, но в некоторые моменты становится совсем… другой.
– Словно в ней заявляет о себе другая индивидуальность? – спрашивает он.
– Ну да, – отвечаю я, – будто она не одна, а их двое.
Если по правде, то даже два совершенно разных вида, но ему, думаю, я и без того уже сказал достаточно.
– Думаю, вы сейчас говорите о диссоциативном расстройстве личности, сокращенно ДРЛ.