Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 42)
– Ты только и делаешь, что говоришь об этом! – рявкает она и на миг превращается в бывшую Лорен, пронзительно визжащую и злую.
Однако уже в следующее мгновение вновь смягчается.
– А что ты будешь делать, когда мы окажемся на воле? Я буду носить юбочку и закалывать волосы розовыми заколками. А то он никогда мне этого не позволяет.
– А мне хочется поесть настоящей рыбы. (Про себя я строю планы отыскать мою возлюбленную кошечку.) А как насчет твоей семьи? – спрашиваю я Лорен. – Может, их можно найти?
Она несколько мгновений молчит, потом отвечает:
– Не хочу, чтобы они меня такой видели. Пусть лучше и дальше думают, что я умерла.
– Но где ты тогда будешь жить?
– Думаю, что здесь.
Судя по голосу, ей это совершенно не важно.
– Мне не составит особого труда обойтись без Теда. Хочу остаться одной, чтобы меня все оставили в покое.
– Каждому, Лорен, нужно, чтобы кто-то был рядом, – неодобрительно говорю я, – это даже мне известно. Чтобы кто-нибудь тебя гладил, говорил всякие приятные слова, а порой даже и злился.
– Но у меня есть ты.
– И то правда, – удивленно отвечаю я, – мне такая мысль почему-то даже в голову не пришла.
Мой хвостик принимается ее энергично щекотать, и она смеется. К счастью, я оптимистка и это, думаю, нам пригодится.
Лорен вздыхает – как каждый раз, когда собирается сказать что-нибудь, что мне не понравится, – и говорит:
– Когда придет время, это придется сделать тебе. Ты ведь и сама знаешь об этом, Оливия, правда? Кроме тебя больше некому. Я телом пользоваться не могу.
– Сделать? Но что? – спрашиваю я, хотя и так понимаю.
Она не отвечает.
– Нет! – восклицаю я. – У меня ничего не получится.
– Тебе придется… – печально произносит она. – Иначе Тед зароет нас в землю, как других котят.
Я думаю обо всех этих маленьких девочках. Наверное, они тоже пели песенки, носили в волосах розовые заколки и играли в свои игры. У каждой из них, скорее всего, была своя семья, свои домашние питомцы, свои фантазии… Одни любили купаться, другие нет; кто-то боялся темноты, а кто-то плакал, падая с велосипеда. Они могли быть талантливы в математике или искусстве. И каждая могла бы стать взрослой, чтобы делать многое другое – ходить на работу, ненавидеть яблоки, уставать от собственных детей, совершать продолжительные прогулки на машине, читать книги и писать картины. А потом они бы умерли в автомобильной аварии, дома в кругу семьи или же на никому не нужной войне где-то за тридевять земель. Но теперь этому уже не суждено случиться. У историй этих девочек даже нет конца. Их просто бросили под землей.
– Мне известно, где он хранит свой большой нож, – говорю я, – думает, что об этом никто не знает, но вот мне известно.
Она крепко меня обнимает и шепчет:
– Спасибо тебе.
На моей шерстке ощущается ее дыхание.
Вдруг ожидание становится мне невыносимым.
– Сделаю это сегодня же, – говорю я, – с меня хватит.
Потом запрыгиваю на кухонную стойку, встаю на задние лапки, открываю буфет и в первое мгновение не могу поверить своим органам чувств.
– Его здесь нет, – говорю я.
Хотя должен быть. Чуя его нюхом, ищу в пыльных внутренностях буфета. Но ножа нет.
– Увы, – отвечает она, в ее голосе слышится глубокая рана разочарования, но я больше ничего не могу с этим поделать, – не переживай из-за этого, Оливия.
– Клянусь тебе, что найду его, – говорю ей я, – найду, и все…
Лорен тихонько скулит, и до меня доходит, что она старается сдержать слезы. Но все равно чувствую, как они сквозь шерстку обжигают мои щечки.
– Что мне делать? – шепчу ей я. – Меня ничто не остановит.
– Может случиться так, что у тебя ничего не получится. Здесь понадобятся руки, – произносит она, шмыгая носом.
– Но пробовать все равно надо, – шепчу я, хотя при одной мысли об этом мне становится плохо.
Шкафчик под лестницей пропитался пылью и приятно пахнет густым, машинным маслом. В углу навалены коврики, опять же пыльные, стопка старых газет, запчасти от пылесоса, коробки с гвоздями, пляжный зонтик… В предвкушении я навострила ушки и вся обратилась в слух. Местечко как раз из тех, которые мне по душе. Я вдыхаю изумительный аромат растекшегося на полу черного масла.
– Фокус-покус, Оливия, – говорит Лорен, – я спрятала его под газетами.
Принюхавшись к ним, я улавливаю запах чего-то, не имеющего никакого отношения к бумаге, безликого и гладкого. Пластик.
– Кассетный магнитофон! – говорит Лорен. – Возьми его. Нет, так не пойдет, воспользуйся руками. В действительности тебе совсем не обязательно иметь лапки.
Судя по ее тону, она все больше и больше теряет веру в наши силы.
– Ты ведь живешь в моем теле. Поэтому мы с тобой не кошка, а девочка. Тебе всего-то надо это понять.
Я пытаюсь почувствовать мои
– Оливия, у нас на все это попросту нет времени, – произносит Лорен, – просто возьми кассету в зубы. Тебе это вполне под силу, поняла?
– А теперь идем к двери, к щели для почты, договорились?
Когда мы проходим мимо гостиной, я вижу нечто такое, от чего на секунду замираю на месте.
– Ты чего, Оливия? – спрашивает она. – Что-то не так?
– Да… – отвечаю я. – То есть… нет, все хорошо.
– Тогда давай быстрее!
Чувствительным, бархатистым носиком я тычусь в щель для почты и открываю ее. Тяжелый металл обдает меня холодом. По глазам бьет яркий свет.
– Брось кассету на улицу, – говорит Лорен, – как можно дальше.
Я резко дергаю головой и швыряю ее. И хотя не могу ничего видеть, слышу, как она отскакивает от земли.
– Она угодила в кусты, – шепчет Лорен.
В ее голосе слышится испуг.
– Прости, – говорю я, – прости, я не хотела.
– Надо было бросить на тротуар, чтобы ее могли найти! – произносит Лорен и начинает плакать. – А там кто ее отыщет? Ты упустила наш шанс.
– Лорен, мне так жаль, – говорю я, – нет, правда!
– Да ты даже не стараешься, – отвечает она, – потому как не хочешь, чтобы мы отсюда выбрались. Тебе нравится сидеть здесь его узницей.
– Нет! – в агонии возражаю я. – Это не так, я действительно хочу помочь! Это была случайность!
– Тебе надо отнестись к происходящему со всей серьезностью, – продолжает она, – ведь от этого, Оливия, зависит наша жизнь. Ты не можешь и дальше делать вид, что у тебя нет рук. Тебе обязательно надо ими пользоваться…
– Знаю, – говорю я, – из-за ножа. Я потренируюсь. И в следующий раз все сделаю как надо.
Я нюхаю ее, трусь головкой о то место, где чувствую ее в своем мозгу, и говорю:
– Теперь отдохни. А я покараулю.