Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 22)

На кухне Лорен, естественно, устраивает полный кавардак. Использует каждую попавшуюся под руку сковородку, не поспевает уследить за блюдом, которое у нее пригорает, и по всему дому распространяется едкий, прогорклый запах.

– Не смотри на меня, пап, – говорит она, – я так не могу.

Я поднимаю руки и отступаю.

Макароны она недоварила, вместо соуса подает какую-то жижу, напрочь лишенную вкуса, в которой проглядывают небольшие кусочки мяса. Я съедаю все, что она мне дает.

– Лучший ужин за всю мою жизнь, – говорю я, – спасибо, котенок. Ты взяла тот кусок мяса, что я сегодня купил?

Она кивает.

– Хммм… – говорю я. – Что-то ты не ешь.

– Не хочу.

– Как говорила когда-то Мамочка, «у повара никогда не бывает аппетита», – продолжаю я, – в смысле, твоя бабушка. То и дело это повторяла. Как и еще одну фразу: «Никогда в жизни не называй женщину сумасшедшей».

– Она мне не бабушка, – тихо произносит Лорен.

Я пропускаю ее слова мимо ушей, ведь она сегодня постаралась на славу.

Потом навожу порядок, что отнимает у меня какое-то время, и мы устраиваемся поудобнее, чтобы провести вечер. Лорен усаживается посреди кухни прямо на полу. Ночь не только не приносит прохлады, но будто раскаляется еще больше. На нашей коже моросью проступает пот.

– Пап, можно мне открыть окно?

– Нет, нельзя, и ты знаешь это не хуже меня.

Хотя я и сам был бы не прочь. Воздух затвердел от духоты. Лорен с отвращением фыркает и стаскивает с себя рубашку. Майка на ней грязная; надо бы устроить постирушку. Сухое поскрипывание маркеров по бумаге приносит успокоение. А когда стихает, я поднимаю глаза. Перед ней – море карандашей и радуга маркеров, с каждого из которых снят колпачок.

– Лорен! – говорю я. – А ну надень обратно колпачки! Маркеры на деревьях не растут.

Но она лишь затуманенным взором смотрит прямо перед собой.

– Ты в порядке, котенок?

Она не отвечает и лишь хватает ртом воздух, от чего у меня в груди чуть не останавливается сердце. Я прикладываю ей руку ко лбу – он холодный и липкий, как нижняя часть только что вывороченного из земли камня.

– Давай-ка пойдем наверх, – говорю я, – и уложим тебя в постель…

Она пытается ответить, но вместо слов из ее рта вырывается жаркая струя рвоты. Лорен ложится на пол, прямо где стоит, даже не пытаясь отодвинуться немного в сторону, чтобы не оказаться в луже блевотины. Когда я пытаюсь ее оттащить, все идет совсем не так, как надо. Обтираю ее, как могу, умываю, чтобы ей не было так жарко, пытаюсь дать аспирин и ибупрофен, чтобы обуздать лихорадку, но она тут же исторгает их из желудка наружу.

– Ну же, котенок, давай, – говорю я, но в этот момент происходит что-то странное.

Мой голос будто улетает куда-то вдаль. Меня пронзает раскаленное добела копье, пропарывая кишки. В животе все идет пузырями и горит. О боже. Накатывает красная чернота. Мы лежим вместе на кухонном полу и стонем, а наши внутренности выворачиваются наружу от боли.

Болеем мы с Лорен весь день и всю ночь. Дрожим и покрываемся потом. Время замедляется, замирает, потом унылым червем ползет вперед, отвоевывая дюйм за дюймом.

Когда кризис остается позади, я даю ей воды и немного энергетика, найденного в буфете на кухне. А ближе к ночи намазываю маслом крекеры с солью и кормлю ими, протягивая по одному. При этом нам приходится поддерживать друг друга.

– Скоро тебе пора уходить, – говорю ей я. Понемногу розы заново расцвели на ее щеках.

– Это обязательно? – шепчет она.

– Будь паинькой, – отвечаю я, – через неделю увидимся.

Она неподвижно лежит у меня на руках. Но вдруг начинает орать, царапаться и брыкаться – знает, что все мои слова – ложь.

Я крепко прижимаю ее к себе и говорю:

– Так будет лучше. Ну, котенок, пожалуйста, не надо драться.

Но она все буйствует, я наконец теряю терпение и говорю:

– Ну все, теперь будешь сидеть взаперти, пока мне не надоест. Сама напросилась.

У меня кружится голова, внутренности полыхают жаром. Но надо все выяснить. Я заглядываю в пакет для мусора, куда перед этим выбросил кусок мяса, испортившийся, когда в холодильнике не захлопнулась до конца дверца. В бурой массе копошатся белые черви. Утром пакет был гораздо тяжелее. К горлу подступает обжигающий ком, но я не даю ему выплеснуться наружу.

Выношу мусор на улицу, хотя это надо было сделать с самого начала. Мир вокруг меня угрожающе качается, воздух приобретает твердую консистенцию. Мне еще никогда не было так плохо.

В последний раз Лорен предпринимала такого рода попытку несколько лет назад. Я чувствую себя полным идиотом, ведь мне казалось, что мы с ней друзья. Не надо было так расслабляться.

В тиши игла проигрывателя царапает пластинку. Все вокруг заполняет женский голос. Мне эта песня не нравится, в ней слишком много бубна. Но я все равно ее слушаю.

Дотошно все проверяю. Нож лежит в верхнем отделении буфета, как и положено. С висячим замком на ноутбуке тоже все в порядке, однако металл на нем как-то потускнел, словно его долго теребили потные ладони, пытаясь подобрать нужную комбинацию. Я люблю дочь. Но при этом ничуть не сомневаюсь, что она пыталась отравить нас обоих.

Пересчитав ручки и карандаши, я обнаруживаю, что не хватает розового маркера. Но что еще хуже, подойдя к шкафчику, дабы их там запереть, вижу на карандашных коробках список подозреваемых Убийц. Я его туда не клал. Беру его в руки и вижу, что в него жирным, розовым маркером вписано еще одно имя.

«Лорен», – выведено ее корявым почерком. Именно этого я все время и боялся.

Я сворачиваюсь на диване, как та мокрица; по краям поля зрения толчется чернота. Живот корчится от боли. Нет, желудок уже изверг все свое содержимое, это конец. О Господи.

Оливия

Я хоть и знаю, что ее время еще не пришло, но все равно подглядываю в дырочку. Серое небо, неровные заплатки травы, треугольник обледенелого тротуара. Судя по всему, там жуть как холодно. В такой вот денек быть домашней кошкой очень даже неплохо.

За моей спиной надрывается телевизор. Что-то о рассветных улицах и прогулках. Время от времени Тед не выключает его, чтобы я не чувствовала себя одиноко. А иногда он включается сам по себе. Он уже совсем старый. Из телевизора можно узнать очень многое. А еще я ему рада, так как он заглушает этот визгливый вой, теперь неотступно сопровождающий меня повсюду. Ууууууууу. Ууууууууу.

Меня, должно быть, сморил сон – когда со мной заговаривает чей-то голос, я вздрагиваю и просыпаюсь. Поначалу думаю, что это Бог, и быстро сажусь. Что-что?

– Травму следует тщательно изучить, – продолжает голос, – добраться до самой ее сути. И вновь рассмотреть со всех сторон, чтобы потом с ней справиться.

Я зеваю. Этого теда, безумно скучного, порой показывают по телику. Мне совсем не нравятся его глаза – круглые, как две маленькие голубые дырочки для подглядывания. У меня такое чувство, что стоит ему появиться на экране, как я тут же чувствую его запах, от чего у меня нервно трепещет хвост. Он воняет пылью и прокисшим молоком. Но разве так бывает? Ведь в телевизоре теда унюхать точно нельзя!

Днем передачи хуже некуда. Это, похоже, общедоступный канал. Как же мне хотелось бы его переключить.

Вообще-то было бы неплохо заиметь собственное телешоу – вот это было бы по-настоящему весело. Я назвала бы его «Наперегонки с Оливией» и с утра до вечера говорила бы о том, что ела. Рассказала бы все о моей возлюбленной, о ее тигриных глазках и плавной походке. А потом внимательно рассмотрела бы все существующие на свете типы дремы и присущие им качества, потому как в действительности их очень много. Короткая и глубокая – я называю ее «колодцем для загадывания желаний». Очень легкая, когда ты наполовину бодрствуешь, способная продолжаться часами – ее я называю «доской на роликах». Когда кемаришь перед телевизором во время хорошего шоу (но только не ЭТОГО), вроде бы и следишь за сюжетом, а вроде бы и спишь, дрема называется «сплетницей». А вот когда засыпаешь после того, как тебя долго гладят и твое урчание сливается с глубоким голосом земли, то это… Названия я еще не придумала. Но это так здорово.

Так или иначе, думаю было бы неплохо поделиться с другими моим опытом и теми бесценными мыслями, которые меня посещают. Примерно так же, как я делаю сейчас, но с присутствием визуальной картинки, ведь на фотографиях и видеозаписях я получаюсь просто супер.

Тед

Я очень скучаю по Лорен. Теперь, когда первое потрясение уже прошло, я понимаю, что никакой Убийцей она, конечно же, быть не может. Нет, она могла бы на это пойти, только вот у нее не было никакой возможности. Откуда у нее могли взяться ловушки? Как она могла тайком от меня их установить? Нет, это не Лорен, этого просто быть не может. А свое имя в список она включила, только чтобы меня огорчить. Ей такие проделки нравятся.

В ближайшее время нам не придется видеться – пока я не решу, что делать с ней дальше.

Между тем опять наступает день очередного визита к человеку-жуку. Я похудел не на один, и даже не на десять фунтов. Но все равно могу идти по улице, не шатаясь. Вот и хорошо. У меня накопились вопросы.

Говорить я начинаю еще до того, как он закрывает дверь.

– Я начал смотреть по телику новое шоу. Такое классное.

Человек-жук прочищает горло и нервно поправляет на носу очки – квадратные, в массивной оправе, скорее всего дорогие. Интересно, как же он живет, выслушивая целыми днями разговоры пациентов о своей жизни, если его от этого тошнит?