Катинка Энгель – Полюби меня. Навсегда (страница 56)
– Почему ты ничего не рассказал? – задаю следующий вопрос я.
– Время от времени я пытался аккуратно выяснить, готова ли ты об этом поговорить, но ты не была готова. А я не хотел бередить старые раны. Главное, что они перестали тебя беспокоить.
– Спасибо, – тихо благодарю я. Делаю глубокий вдох. А потом: – Из-за этих людей моя приемная сестра покончила с собой. В тот вечер, когда пришла к тебе, я ее и нашла.
Не знаю, почему внезапно ощутила потребность поговорить на эту тему с Малкольмом. Однако от откровенности, которая накрывает меня, на сердце становится очень легко.
– Ах, деточка, – произносит он и берет меня за руку – жест, который уже стал для меня абсолютно нормальным, – и ты так долго носила это в себе?
Кивнув, я сглатываю слезы, которые опять пробиваются наружу. Рано или поздно это должно закончиться.
– Я не могла тебе об этом рассказать. То, что я оказалась не способна ей помочь… Я не хотела, чтобы ты увидел меня такой, какой вижу себя я сама.
– А какой ты себя видишь?
– Сломанной.
– Ты так считаешь? – недоверчиво переспрашивает Малкольм. – Что ты сломана? Наверное, мне все-таки стоило заставить тебя со мной об этом поговорить. Ты же не сломана! Немножко помята, возможно. Но разве не все мы такие? Взгляни на Джинни. Она не сломана. Или на мое сердце – просто слегка помято. Ничего такого, что нельзя исправить, если надавить с другой стороны.
– Думаешь? – отвечаю я.
– Знаю.
Все мысли в голове перепутались, и я замечаю, как у меня вдруг учащается дыхание.
– Малкольм, – начинаю я, – по-твоему, я могла это предотвратить? Ее самоубийство, я имею в виду.
– Что-что? – Он в отчаянии качает головой. – О чем ты вообще говоришь?
– Я… ну… я обязана была ее защитить.
– Ты была подростком, – парирует Малкольм, его голос зазвучал громче, – тебе было шестнадцать лет, Эми.
– Но…
– Ты ведь понимаешь, что сейчас делаешь, да?
– О чем ты?
– Тебе известна эта форма горя. Винить самого себя в смерти любимого человека – распространенный механизм преодоления болезненной утраты. Но ты и сама это знаешь, Эми.
Естественно, знаю, думаю я. Часто видела ее в семьях, с которыми работала. Но в тех случаях подверженные этому люди были однозначно невиновны. А в моем…
– Вина – последняя связь с умершим. Без этой связи ты еще раз потеряла бы этого человека. – Слова Малкольма пробиваются ко мне откуда-то издалека. – С каких пор ты себя винишь? Эми?
Я довольно точно помню момент, в который у меня словно пелена с глаз упала. Это случилось в студии. Когда я поняла, что потеряла лицо Имоджен. Но это не имеет значения. Я непременно должна была помочь ей, как она помогала мне. Вот в чем разница. Или нет?
– Когда скорбящие обвиняют себя в смерти близкого человека, – продолжает Малкольм, – включается защитный механизм против бессилия, которое чувствуешь, потеряв кого-то. Вина означает, что ты не бессилен. Так возникает ощущение, что в какой-то степени ты сохраняешь контроль над ситуацией. Но кому я об этом рассказываю? Ты знаешь об этом гораздо больше, чем я.
– О господи, – выпаливаю я, потому что меня вдруг начинает тошнить.
С громким стуком поставив на стол свой стакан с холодным чаем, я бегу внутрь, в туалет. Бросаюсь на колени перед унитазом и жду, когда меня вырвет. Но кроме нескольких позывов, ничего не происходит. Я опираюсь руками на сиденье унитаза. Ненадолго опускаю на них голову, словно чтобы пару секунд передохнуть. Но это не помогает. На трясущихся ногах я подхожу к раковине и брызгаю водой в лицо. Вдох-выдох. Пульс зашкаливает, а внутренние органы как будто меняются местами. Я смотрю в зеркало. С лица капает вода. Кожа кажется бледной.
– О господи! – повторяю я.
Дышу. Медленно. Осознанно. Неужели я ошибалась? Столько лет? Возможно ли, что я ошибалась? Не может быть! Руки, которыми я опираюсь на раковину, подрагивают, тело дрожит. Нет! Я четко вижу перед собой пропасть, в которую я утяну тех, кто со мной сблизится, вину, которую на себя взяла.
Но что говорил Малкольм?
Меня бросает одновременно в жар и в холод, а из горла рвется странно чуждый звук неверия. Я чувствую, как разрастается зерно сомнения, которое посеял Малкольм. Как наркотик, который постепенно растекается по кровеносной системе. Сомнение укореняется. Может, я ошибалась?
– О господи, – еще раз шепчу я, когда сомнение медленно встречается с подкрадывающимся осознанием, мои органы вдруг как будто проваливаются вниз. Я прислоняюсь головой к зеркалу.
И внезапно у меня внутри снова воцаряется порядок. Картинка перед глазами неожиданно проясняется. На мне. Нет. Никакой. Вины.
– Все в порядке? – спрашивает Малкольм из-за двери. – Прости, если так тебя расстроил. Я не хотел.
Я открываю дверь и смотрю в глаза Малкольму.
– Ты прав, Мал, во всем. – Я сглатываю. Потом говорю: – А я все разрушила.
– Опять начинаешь? – с наигранной строгостью возмущается он. Затем прислоняет трость к стене и в первый раз за нашу совместную жизнь заключает меня в объятия. – Такое случается даже с самыми лучшими из нас, – шепчет Мал мне на ухо, когда я кладу голову ему на плечо. – И еще не поздно. Слышишь? Никогда не поздно.
Я слишком резко отстраняюсь от него:
– Сколько сейчас времени, Малкольм?
– Почти шесть. А что?
– Скрести за меня пальцы, – кричу я, уже выбегая из дома. – Скрести пальцы, чтобы действительно не оказалось слишком поздно!
Глава 42
Сэм
У меня дежавю. С той лишь разницей, что на этот раз я был готов к тому, что она не придет. Но надеялся на встречу, сильно надеялся. Но, кажется, все кончено. Возможно, мне стоит порадоваться и поставить крест на этой ситуации, как бы больно ни было. Я могу уехать на другой конец страны, оставить все это в прошлом начать заново.
В груди появляется колющая боль. Я медленно опускаюсь на ступени «Под напряжением». Закрываю голову руками и заставляю себя ни о чем не думать.
Не знаю, сколько я так сижу, считая камни брусчатки, но такое ощущение, что целую вечность. Я проиграл. Сдаюсь. Медленно поднимаюсь, потому что кости словно отказываются мне подчиняться. Высшая степень унижения: теперь придется собирать свидетельства этого неудавшегося вечера. Нести с собой домой. Может, разогреть еду в микроволновке?
Я толкаю дверь кинотеатра, как вдруг…
– Сэм!
Поворачиваюсь, не в силах поверить, что слышу голос Эми. Но на площадке перед кинотеатром стоит она. Я хватаюсь правой рукой за грудь, в которой, как мне кажется, снова бьется сердце. Оно колотится как сумасшедшее. Эми пришла!
– Ты здесь, – в легкой растерянности бормочу я. И почти жду, что ее фигура развеется, как фата-моргана. Но ничего подобного не происходит.
– Я забыла о времени, но я здесь.
Я прочищаю горло.
– Почему?
Дурацкий вопрос, но мне трудно поверить, что она пришла из-за меня.
– Получила приглашение на свидание, – осторожно говорит Эми и нерешительно делает два шага вперед. – Знаю, я опоздала. И не только сегодня вечером. Но я надеялась… может быть…
– О’кей, – медленно отзываюсь я, потому что происходящее до сих пор кажется абсолютно нереальным.
Я оставил всякую надежду. И вот она стоит передо мной в сногсшибательном красном платье с открытыми плечами и нервно проводит рукой по волосам.
– Если ты больше не хочешь… Это легко понять.
– Нет, – торопливо выпаливаю я. Я хочу. Хочу всего.
– Серьезно, Сэм, столько шансов, сколько ты мне уже давал… Можешь подумать еще раз.
Эми не сводит с меня глаз, однако в ее взгляде отражается неуверенность.
– Нет.
Она робко улыбается. Щеки раскраснелись, как будто после бега.
– Мне нужен только один шанс, – продолжает Эми и подходит еще ближе. – Обещаю. – Еще два шага, и она у подножия лестницы.
– Что ж, вот он, – отвечаю я с дико стучащим сердцем. Потом протягиваю руку, чтобы притянуть ее к себе. Эми принимает ее и поднимается все ближе ко мне, ступень за ступенью.