Катерина Старк – Чисто Питерская Хтонь (страница 14)
Клоп остается равнодушным к вещам пропахшим дымом костров, так давно, что сколько ни стирай, сколько ни вымораживай, из этого дыма ткань отчасти состоит, на нем и держится. Лера, сколько себя помнит, ни разу бабушка новые не шила, да и эти толком не подшивала. Настолько крепкие.
– Здесь закончили, – кивает клоп и выходит из комнаты.
– Скоро это закончится, – кидает Лера бабушке в надежде успокоить, но сама как будто в это не верит и торопится с документами в кабинет.
«Скоро это все закончится», – думает большуха, и она, в отличие от внучки, многим пожертвовала ради этой уверенности. «Не обмани, пожалуйста», – мелькает мысль в засыпающем после стресса мозгу Она не знает, кому адресовать свою молитву. Поэтому просьба остается без имени.
***
– Знаешь, а я ведь раньше думал, что у нее дома рай. – Глянув на Кота, Костя уточняет: – У Леры…
Сам Соболев может неделями не звонить родителям или многочисленным дядям и тетям. Кажется, будто единственный, с кем он привык разговаривать чуть ли не каждый день – это Кот. Тот поднимает свою, без преувеличения, массивную морду от миски с ошметками фарша и смотрит рыжими глазами так пронзительно, будто дает понять: «Я тебя слушаю», и возвращается к еде.
– Думал, как же ей повезло, никаких стремных открытий о себе. Всегда знать, что ты ведьма, с детства осваивать потихонечку, знания, которые мне потом пришлось нагонять за пару месяцев, чтобы не отстать в Академии. А потом…
Вилкой гоняя по тарелке кусок жареной картофелины, Костя так и не доносит его до рта.
***
Костик рассеян. Он выходит из общежития, забыв почистить зубы, и понимает это только у двери в аудиторию, приходится справляться заклинанием и это дергает нервы весь день. Он рассеян в понедельник, вторник и среду. К четвергу он точно знает, что дело в Лере, точнее, в ее отсутствии. Он заваливает лабораторную, так и не получив гирлянду, работающую без электричества и без батареек. Он пропускает пару по магическим тварям, потому что засиживается в библиотеке.
Последние сообщения от Леры были странными. Не потому, что она писала сбивчиво, мимо букв и иногда о смысле слов приходилось догадываться по контексту. Нет, такое с ней случалось частенько. Странным было то, как мало она рассказала. Мол, инициация, буду в лесу, как выйду, напишу. И вот неделя, как от подруги нет новостей. Хотя даже смайлик подошел бы или те дурацкие стикеры, которыми она может по-настоящему общаться, порой целыми сутками не притрагиваясь к буквам.
Костя закапывается в монографии по инициациям и через сутки готов писать по ним если не курсовую, то доклад как минимум. Практически во всех культурах ритуалы инициации проводили в связи с новым этапом взросления. У девушек – первая менструация и ритуал, связанный с изоляцией. Во время которой девицу в первую очередь держат подальше от матери. А старшие женщины племени посвящают в сакральные знания. Кажется, это объясняет, почему Лера не пишет и примерно обрисовывает, что с ней может происходить. Когда Костя понимает это, становится чуть спокойнее. Змеиный клубок за солнечным сплетением засыпает, будто бы готовясь к зимней спячке.
«Да, Лерка наверняка вернется с новыми историями и снова будет дразниться, что знает больше меня», – кивает самому себе Костя, пообещав в выходные зайти к подруге, вдруг та вернется.
***
– И она вернулась, но другой. – Костя встает из-за стола, так и недоев. Выкидывает остатки картошки на сковороду и ставит тарелку в раковину. – Какой-то… Тенью себя. Руки – будто с пираньями без магии сражалась и проиграла. Вернулась какой-то лишенной покоя, в смысле она никогда не была тихой, но тогда… На месте усидеть не могла, все дергалась, елозила, будто ей под одеждой что-то мешало. И потом…
***
Костик не выдерживает и после очередной пары буквально зажимает Леру в угол аудитории.
– Если у тебя обет молчания какой, кивни, – хмуро требует, ультимативно.
– Нет никакого обета, Соболь. А вот от обеда я бы не отказалась, – полуулыбка, которой изгибаются губы, только призрак той Лерки, что Костя знает и от голоса тихого, исчезающего, снова слегка подташнивает. Особенно, когда она, сидя в самом тихом углу кафетерия, все-таки начинает рассказывать.
***
Лерка так ждет эту поездку. Казалось бы, конец октября: дожди такие, что кругом все либо грязь, либо болото, но семейные поездки на Чудское всегда особенные. Даже если приходится из-за круглосуточных ливней дома сидеть. В доме печка дровами трескает и уже уютно, даже если главная комната не прогрелась. В центре стол круглый стоит, за ним никогда много народа не помещалось, поэтому они едят, как бабушка говорит «партиями», сначала дети, потом взрослые. Дом такой старый, что за стенкой слышно, как в соломе мыши шуршат. И подпол много лет не открывали. Настолько давно, что дети шушукаются: там точно кого-то похоронили. Кого-то, кто плохо ел и хулиганил. Лера слушает их и думает, что они большуху явно с кем-то перепутали. От страшных историй их отвлекают старыми игрушками, которые достали с чердака. Деревянные, пугающие ничуть не меньше, чем те истории, которые они только что друг другу рассказывали. Она себя такой взрослой чувствует рядом с маленькими племянниками, что не в силах усидеть подрывается на чердак. Коридор узкий, темный, холодильник в нем тихонечко дребезжит, а сразу за ним и лестница, все равно что стремянка. На чердаке одновременно пахнет влажностью, медом и чесноком, аж нос чешется, а Лера не сдерживается и чешет.
– Мама, нет, – слышит она отцовский голос, строгий, как никогда.
– А ты мне поспорь еще. Тебя спрашивал кто? – слова бабушки резкие, обидные. Лера хмурится и как можно тише пытается пройти к закрытой двери, чтобы лучше слышать, что творится за ней, в небольшой комнатке, обустроенной бабушкой под кабинет. – Ты говоришь про мою дочь! – Если Лера до этого просто прислушивалась, то теперь боится выдохнуть только, чтобы не пропустить ни слова.
– Мы говорим про будущую большуху и без инициации не обойтись, ты знаешь. Или сейчас, или никогда. Я следующую внучку не дождусь.
– Ты говоришь это последние десять лет, – фыркает отец.
– И следующие десять тоже скажу. И ничего. Потерпишь.
– Она еще ребенок.
– Лера, зайди, пожалуйста. – Замереть, не в силах пошевелиться, единственная реакция. Чем себя выдала? Как так? – Лера, я прошу только один раз.
Выдохнуть для храбрости, в фильмах такое видела, и нажать на тугую ручку. Холодный свет в комнате со светло-голубыми стенами ослепляет, заставляет зажмуриться.
– Завтра начнется твоя инициация, – голос бабушки, тот самый, из-за которого приказы выполняются беспрекословно.
– Эм, – ничего умнее Лера придумать не может.
Бабушка смотрит прямо на нее, в отличие от отца, который отводит взгляд. Лера знает эту позу, эти напряженные плечи. Он сдерживается, хотя очень злится. А сдерживается, потому что поделать ничего не может. Против слова большухи не попрешь. «И бабушка хочет, чтобы я…могла так же? Ну, не сразу. Когда-то. Когда придет время».
– Мне нужно будет что-то сделать?
– Тебе надо будет что-то сделать.
Лерку аж передергивает от этого тона. Холодного, строгого, совершенно не похожего на ее бульбуль.
– Скажу завтра, когда будем на месте. Сегодня с семьей пообщайся, завтра некогда будет.
Отец резко выдыхает и вырывается из комнаты, словно из клетки. Доски стонут под его шагами, недовольные, что с ними так грубо.
– Но, буль…
Строгий взгляд блеклых от возраста глаз обрывает ласковое обращение.
– Резиновые сапоги надень, в лес пойдем. Все, иди.
Лера будто не может не послушаться, разворачивается и на автопилоте подходит к двери, пока мысль не мелькает и не делает ее свободнее:
– А это надолго? В Академии важная лабораторная в понедельник.
– За три дня еще никто не справлялся.
Обескураженная Лерка выходит из кабинета и осторожно закрывает дверь. Неизвестность пробирается под кожу муравьями, что бегут строем. Только обычно они бегут за едой, а здесь без цели бродят туда-сюда, только нервируют. Хочется почесать то тут, то там. Но Лера знает, если начнет – не остановится. Поэтому сжимает кулаки и начинает осторожно спускаться, так, чтоб шею не сломать.
***
Путь от проселочной дороги до пропажи и без того едва заметной тропки занимает два часа. Два часа накапливающейся тяжести в руках и ногах. Два часа бегающих по спине муравьишек тревоги.
Сначала они идут по обыкновенной проселочной дороге. Не асфальтовой, просто утрамбованный песок, который вовсю размывает дождем, поэтому лужи напоминают маленькие озера, а по обе стороны кустарники, да низенькие молодые березки. В шесть утра и намека на рассвет нет, и холодно, но Лера изо всех сил отгоняет надежду и уговаривает себя, что теплее вряд ли будет. Разве что, когда они доберутся до «места».
Восходом и не пахнет, поэтому, несмотря на окаменевшие мышцы, ей приходится идти с вытянутой рукой. В пальцах зажат светящийся дар. Лера говорит бабушке, что фонарик в руке удобнее держать, но та только грозит пальцем, а потом и мобильный забирает, отчего тревожные муравьи под кожей устраивают конкурс чечетки.
Все, что прямо сейчас хочет Лера, – только лечь и поесть. Ну и снять натирающие резиновые сапоги не по размеру. Сейчас из-за усталости они кажутся неподъемными. Влажный мох под ногами пружинит и в любой момент может подло подставить, приходится усиленно держать равновесие, что тоже утомило изрядно.