Катерина Снежная – Цветущие вселенные (страница 4)

А позже Илья стоял у двери, в новом мундире этапного офицера. Серость шитья тускло поблёскивало – будто насмешка. Его глаза, теперь полностью человеческие, смотрели на Руну без эмоций. Только лёгкий тремор в левой руке выдавал ярость, которую он подавлял. Он знал: приговор – месть императора за то, что волк посмел войти в высший свет. Люди часто видели ангелов животными. Посвященные принимали их за оборотней.

Тюремная карета с грохотом катила по мостовой, увозя Руну во тьму. Через маленькое зарешеченное окошко она видела, как Илья стоял на крыльце суда – высокий, прямой, в новом мундире с аксельбантами. Его лицо было каменной маской, но пальцы сжимали фуражку так, что кожа на костяшках побелела. Они не простились. Не сказали ни слова. Только в последний момент, когда карета уже трогалась, его губы шевельнулись, словно посылая беззвучное: "Жди…"

А в это время на перроне Николаевского вокзала мадам Данишевская, вся в чёрном крепе, сжимала в руках билет до Парижа. Её горничная суетилась с багажом, куда были бережно упакованы траурные вуали, жемчуга и… несколько пузырьков с прозрачной жидкостью – тем самым ядом, что когда-то капали в вино старому князю. Она оглянулась на город, который теперь принадлежал Илье, и улыбнулась. Европа была всего лишь передышкой. Она вернётся. Обязательно вернётся.

Глава 2

Илья смотрел, как ползет этап.

Арестантский отряд проходил с верховыми казаками впереди и солдатами по бокам сельский погост с выщербленными крестами. Вокруг них обвалилась прогнившая ограда. Мимо бесчисленных могил, на одной из которых лежал человек.

Упавши на грудь, он издавал стоны сквозь тоскливые всхлипы. Пел могильным плачем. Колодники, чей тупой звук кандалов разлетался по деревенской улице то едва слышно, то громко подхватили его боль, и дружно затянули заунывную песню. У Ильи сделалось в груди тяжко, положительно жутко и неловко. От стонов-песни веяло чем-то сиротливым, щемило сердце и представились места, откуда нет людям возврата. Жрет тело там замогильная сырость. Давит мрак казематных стен душу. Свинцовая тяжесть неволи выедает остатки последнего святого в разуме. Сибирь. Такая темная. Чужая. Безликая. Сырые земли здесь были настолько необжитыми, что даже ангелы в них не заглядывали.

Шли намеренно медленно. Арестанты переставляли едва ноги в тяжелых пятифутовых цепях, выводя артельную песню таким образом, чтобы голоса сливались в один гул мольбы. Тот проникал в сердобольные сердца, погружаясь вслух и чужое внимание, заставляя задумываться обывателей о доли горемычно-просящих. Пели громко, боясь сфальшивить, выронить хоть слово, бережно и торжественно ради сбора подаяний.

Илья ходил рядом с конвоиром, и тоже открывал рот. Путь предстоял не близкий, и посему подать не казалась лишней хоть харчами, хоть деньгой. Сбитые в партию в Москве, за тюремными воротами они шли в основном этапными дорогами уже месяц. Срок достаточный, чтобы сформировался артельный костяк, а по грязи под холодными ветрами обострились у арестантов болезни.

Он шел в своей связке, слушая гром цепей и время от времени на этапных зданиях уходил в лес или деревню. А кому и зачем не отчитывался. Особо выгода случалась на этапных кабаках. Их держали местные офицеры. Унтер-офицер не имел права отворять замка, пока в дороге. Но это ж официально! А в жизни и не требовалось. Исхудавшие, ободранные, голодные, через месяц любой этапный мог выскользнуть из кандалов. Илья подходил и испрашивал высокоблагородье дозволение. Терпел, свою поганую роль, зная, что конец близок.

В деревне, где они пели, распавшейся вдоль берегов, подати слались щедрые. Граница Сибирии начиналась. Всем приметно, где заканчивалась денежка-молитва, острая как бритва и несли разносолы.

Нищенствующие арестанты и хлебной жертвую довольны молились, насшибали копейки ранее. А в этом месте начинались территории староверов, и те верой могучей, в то, что рука дающего не оскудеет дачей, по-старому отцовскому обычаю жертвовали ссыльным, дабы усладить тяжелые дни горемычных.

– Подсоби чуток, – подобралась к нему Иванна, чем платок снятый и превращенный в узел для сборов сегодня был полон. Сунула по-хозяйски в руки и с плеча второй сняла.

Он не стал возражать.

– Эх, дурак ты, – мужики гикали. В его связке шли еще трое. – Молодка та-ка, собой других почище.

Илья молча, смотрел вслед. Иванна верно говорят, молода, пышна, розовощекая, волосы кудрявые так и лезут на глаза черные, как у лисы.

– Саму лутчу пору, нету у ней запору. Не вороти нос, – советовали бывалые.

– А то ж гляди, терпеть до города, там дурех, цена полтина.

– Да, ты мож обижен природой?

– Закрыли рты, рвань, – рявкнул солдат.

Он сравнялся с их связкой, косым взглядом скользко срезал по узлу в руках Ильи.

– Иванна баба не промах. Ямочки на щеках вох-вах какие. Играет девка, подать успевай собирать. У тебя, там это?

Тот пожал плечами.

– Шаньги, яйца, и похоже кислое молоко.

Улыбнулся рядовой.

– Эх, – выдохнул. – Хороша бабец.

Илья стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Где-то под рёбрами заныло – не рана, не болезнь, а что-то глубже, будто кто-то копался в его внутренностях тупым ножом. Он видел, как под грязным платком мелькнул рыжий локон – выцветший, но всё ещё яростный, как осенний лист перед тем, как сорваться. "Чёрт возьми, она же худая, как зимний волк", – пронеслось в голове. В носу защекотало – он чуял её запах даже сквозь вонь гнили и пота: чернильные орехи и та самая дикость, что когда-то заставила его сглотнуть слюну в княжеской спальне. Он лишь провёл языком по зубам, реагируя на ярость. "Чем питается?.." Да если б он хоть на минуту отпустил поводья своей природы.

– Все милашу высматриваешь, – Косолапов хрипло засмеялся, плюнув под ноги. Его жирные пальцы теребили чётки – подарок какого-то монаха за "богоугодное дело" по этапу. – Она не ангел.

Илья не ответил ему. Тот все же мужик из крестьянских, из краев Забайкальских нищих и убогих, настолько что возбуждала сострадание в проезжих. Вырвался в Москву, хотел копейку нажить, кусок свободы урвать. Прогорел Михайло. Так сильно прогорел, что не имел возможности достать хлеба на предстоящий день. На воровстве и повязали.

Илья промолчал, сплюнул в сторону. Здесь бессовестный произвол стал обычаем, слабости не прощались.

А затем замер. Его крылья – невидимые, сломанные ещё в той войне, что люди называют Крымской – дрогнули под мундиром. "Ангел…" Как же он ненавидел это слово. Они все видели в нём волка, чудовище, а не того, кто когда-то стоял у Престола с мечом в руках. И теперь эта девчонка с глазами, как два куска сибирского кедра , могла быть ключом к переходу – тому, что сводил с ума императорских агентов полвека.

Иванна потянулась к его сумке с провиантом, её пальцы – удивительно пошлые среди всеобщей грязи – скользнули по ремню. Она знала, что делает. В её улыбке было что-то нехорошее, чего не должно быть у девки: знание, как шепчется камыш на ветру, как пахнет кровь.

– Илюшенька, давай ты, – улыбнулась ему по-девичьи, довольная подаяниями. – На привале подходи.

Илья сжал кулаки, чувствуя, как под кожей шевелятся перья – те самые, что когда-то были белее снега, а теперь почернели от человеческой крови. Его взгляд метнулся между Иванной, копающейся в сумке с уверенностью давней любовницы, и Руной, которая шла позади колонны, спотыкаясь о собственные кандалы. "Боже правый, она же еле ноги волочит", – пронеслось в голове. Но в каменных записях чётко значилось: "Убийца с руками альбиноса" – а у Руны пальцы были именно такими, бледными, как кости, торчащие из могил.

Иванна хихикнула, доставая из сумки кусок сахара – пир для этапных. Её зубы блеснули, слишком острые для человека. "Да тебя тронуть – всё равно что сунуть руку в волчью пасть", – подумал Илья. Но Руна… Руна была другой. Она могла задушить князя в припадке ярости, но теперь, после двух недель голода, её силы таяли, как снег в апреле. А этап только начинался. До Омска – три месяца пути. Три месяца, за которые можно либо найти икону, либо похоронить носителя тайн Анубиса.

– А мне красавица, дашь чего? Я трудолюбивый, хвала твоей красоте, я же тебе свою покажу, – разулыбался его собеседник.

Тяжело Иванне было держать в двух руках узлы, но все-таки обернулась, косу отбросила.

–Так ведь, он у тебя эка трость у нищего. Красоту он мне покажет. Коса моя толще будет!

Бывший купец взорвался, грудь колесом вывернул.

– Да, не затоскуешь ты! Я ж благодарный бываю, знаешь какой?! В моих краях маслицем до сыто жить будешь! Тебе надобно полежать, посжимать пятерней. Вон, какие ладошки!

Та хихикнула, плечами пожала, на Илью бросила игривый взгляд. Мол, чего скажешь? Снова посмотрела на сыскавшегося ново ухажера.

– Варвара вчера сказывала, как твой воин лишился сил, – засмеялась. – Пал и голову склонил. Так что ищи утешения в грубой длани своей, авось господь смилуется!

Мужики заржали в окружении. Купец покраснел мухомором, но смолчал, губы поджал, наблюдая, как девушка пошла к своим.

– Врет, все, – буркнул он. – Врет.

– Ты бы поостерегся, – Илья задумчиво посмотрел вслед.

Купец вскинулся, покраснел сильнее.

– Тоже потешится хочешь?

– Конвойный говорит, она здесь за убийство отца. Придушила платком. Вот тем, в чем несет дачу. Не просто девка, для тебя барыня.