Катерина Сент-Клер – Прости меня, отец (страница 8)

– А теперь читай молитву.

Я пытаюсь в своей голове рационализировать то, что происходит. Поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом и не увидеть на его лице ни следа игривости. Влага растекается по внутренней стороне бедер, желание почувствовать его прикосновение пересиливает все, что меня еще сдерживало:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами, и благословен плод чрева Твоего Иисус…

Его рука направляет мои дрожащие пальцы к чувствительному скоплению нервов и выводит поверх него небольшие круги. Хриплый стон вырывается из меня, когда его тело становится ближе.

– Вот так, – хвалит он, рассматривая мою прокушенную губу. – Продолжай.

– Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных…

– Тебе понадобятся все ее молитвы, пока ты со мной…

Его слова обрываются, когда он входит в меня своими пальцами. Еще один безрассудный стон срывается с моих губ: чувствовать его внутри бесспорно приятно. Я стискиваю его фланелевую рубашку, пока он с легкостью выскальзывает и входит, звуки лишь усиливают мое возбуждение. Он двигается, и я вместе с ним, сосредотачиваясь на увеличившемся клиторе, пока он продолжает погружать пальцы все глубже и быстрее. Я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать звуки, готовые сорваться с моих губ. Что-то теплое и влажное касается моего рта. Мои глаза распахиваются, когда Роман слизывает кровь с моей нижней губы.

– Закончи молитву, пока мои пальцы полностью в тебе, – требует он.

Как, мать его, я это сделаю?

Как я когда-либо смогу оставить это в прошлом?

Почему я не хочу этого забывать?

– … ныне и в час смерти нашей. А-аминь…

Он движется быстрее, сгибает пальцы, касаясь того места, которое посылает волны удовольствия в низ живота. Я развожу ноги сильнее, чувствуя легкое прикосновение его костяшки к моему входу, когда он вталкивает пальцы еще глубже. Он берет меня за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Я хочу слышать, – настаивает он. – Я хочу слышать твое наслаждение.

Он продолжает двигаться, требуя моего оргазма.

Притягивая его к себе за рубашку, я не могу помешать тихому всхлипу наслаждения сорваться с моих губ. Мои бедра приподнимаются ему навстречу. Та ночь с ним – последнее, о чем я думаю.

Чувствуя, как его нос касается моего, ведомая жаждой, я вытягиваю руку и прикасаюсь к впечатляющей выпуклости между его ног, желая подарить ему то же удовольствие, что ощущаю сейчас.

Я легко касаюсь его члена сквозь брюки, но он сжимает мое запястье и неторопливо вытаскивает свои пальцы из меня.

– Урок окончен, – шепчет он, возвращая мою ладонь на мое же колено. Безмолвно я слежу за тем, как он подносит блестящие пальцы, покрытые моей смазкой, к своим губам.

Он вбирает каждую каплю, прикрывая глаза, пока наслаждается вкусом. Я все еще поражена тем, насколько соблазнительным нахожу его в эту секунду.

Распятие, прижатое к моей груди, будто бы жжет кожу, когда он отнимает ладонь ото рта. Опустошенная и жаждущая, я хочу схватить его руку и вернуть туда, где она была. Пульсирующее желание говорит мне, что этот голод еще нескоро пройдет.

Роман помогает мне поднять спинку сиденья, прежде чем отстраниться. Мои щеки горят румянцем, взгляд цепляется за крупную выпуклость, угрожающую порвать его брюки. Искорка удовлетворения вспыхивает во мне, когда я понимаю, что он возбужден этим так же, как была я.

– Я-а…

– Ты моя алтарница, – говорит он, сменив тему так, будто не трахнул меня пальцами пару секунд назад. – Ты начинаешь службу с завтрашнего дня.

Он без стыда поправляет брюки, все это время глядя мне в глаза.

– Ты только что…

– И я сделаю это снова. Сегодня лезвие коснулось твоей кожи в последний раз, – рокочет он, и что-то греховное возникает в моей голове.

– Ты поклялся Господу…

– Мне знакомо искушение, Иден, – говорит он. – И пусть моя преданность Богу неизменна, боюсь, ты можешь стать моим величайшим грехом.

Все еще пытаясь осмыслить случившееся, я всем телом желаю снова почувствовать его прикосновение, нуждаюсь в большем. Резать себя я собираюсь меньше всего. Стремление освободиться от боли иным способом будит во мне голод, которого я еще никогда не ощущала. Но он сладок и греховен, и я хочу выпустить его на волю с Романом.

– А если я откажусь? – спрашиваю я.

Его губы изгибаются в усмешке, а слова вызывают волну наслаждения внутри.

– Значит, мне станет еще интереснее, – повернувшись ко мне, он опускает взгляд: – Я уверен, ты знаешь, что я могу хранить тайны? – спрашивает он. – Потому что никто, кроме меня, не посмеет больше прикоснуться к тебе вот так.

Ничего больше не говоря, он трогается с места, где мы припарковались, и едет к моему дому. Мое естество, едва ли насытившись, все еще горит и пульсирует от желания.

Впервые за много месяцев жажда наслаждения перевесила необходимость в боли.

Как, черт побери, я смогу очнуться от этого?

1 Коринфянам 10:13: Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести.

Глава V

Роман

Когда я помогаю Иден выбраться из машины, она выглядит растерянной, с ее щек еще не до конца сошел румянец греховного наслаждения, которое мы разделили. Воспоминание о том, как неустанно мои пальцы двигались внутри нее, как отвечало ее тело, несмотря на слабые попытки сопротивления, еще свежо. Мысль о каждом разе, когда я вталкивал их глубже, а ее глаза закатывались, ее дыхание щекотало мое лицо, вызывает у меня мурашки по коже. Я не могу отрицать напряжение в своих брюках, вызванное диким желанием подарить ей удовольствие, – желанием настолько всепоглощающим, что никакое раскаяние не сможет его стереть.

Видеть ее посреди дороги, такую уязвимую и надломленную, бросающуюся вот так к моей машине, с покрытыми шрамами руками… и эти отметины от ногтей – все это не вызывало ничего, кроме ярости.

Ярости, которую, как я думал, задушил еще давно.

Я не идиот.

Отметины на ее боку говорят о схватке, которую она едва пережила. Она прячет боль из-за случившегося довольно хорошо. Отстраненная внешне, она скрывается в хаосе своего разума, отталкивая всех остальных.

Когда она выходит, ее ноги дрожат, она цепляется за меня для поддержки. В мгновение, когда ее щеки краснеют, а полные губы сжимаются, я чувствую, как кровь снова приливает к промежности. Ее нервный взгляд встречает мой, и я не могу не представлять, как она будет выглядеть с моей рукой на шее, как эти прекрасные губы будут глотать воздух…

– Я н-не могу идти вот так, – запинается она, все еще под впечатлением от того, что случилось между нами в машине.

В мгновение, когда она коснулась моего напряженного члена сквозь штаны, мы пересекли черту, это осознание поразило меня вспышкой холода, и все стало ясно. Я нарушил правила, которые клялся соблюдать, будучи в семинарии. Эта девушка – испытание Господа, которое покажет, живы ли еще демоны, которых я похоронил. Она разжигает во мне пламя, которое, как я думал, уже давно остыло. Я смотрю на нее – и вижу нежную невинность, которой другие уже пытались воспользоваться. Их эгоистичные желания чуть не пожрали ее.

– Мои руки, – продолжает она, – если папа увидит шрамы, он меня убьет.

Вспомнив о короткой сегодняшней встрече с Дэвидом Фолкнером, я понимаю, что она не преувеличивает.

Казалось бы, большинство родителей могли бы выказать добродетель сострадания, увидев, как она изранена. Сделать очевидные выводы, почему это так. Но, видимо, Фолкнеры не так наблюдательны, или же им просто насрать.

Я снимаю фланелевую рубашку и накидываю ей на плечи, продеваю руки в рукава. И в то же время не могу не взглянуть на ее идеальную грудь, видимую сквозь тонкую ткань ее топа. Мысль о ее пальцах, сжимающих мои волосы, пока я исследую ее дальше, искушает меня невыносимо. Как долго еще я смогу терпеть эту муку, прежде чем поддамся желанию? Я чувствую ее запах на своих пальцах, когда застегиваю пуговицы на рубашке, и это делает желание позже прикоснуться к себе этой рукой невыносимо привлекательным.

– Я провожу тебя до двери…

– Нет, – вскрикивает она, беспорядочно мотая головой. – Эйден наверняка уже придумал для них историю…

– Я уверен, что твои родители предпочтут правду, сказанную их священником, любой истории, придуманной твоим братцем, – отрезаю я, а ее глаза сощуриваются при внезапном напоминании о моем чине.

Священник – вот кто я для этой девушки.

– Священник, – фыркает она. – Я думала, что в основном священники предпочитают, чтобы юные послушники сосали им за закрытыми дверями.

Это утверждение чудовищно, но, к несчастью, правдиво для некоторых церковников.

Прикасаться к ребенку таким образом не просто грешно. Это омерзительно.

На свете мало вещей, из-за которых я готов сойти в ад, но убийство тех, кто издевается над детьми, пожалуй, одна из них. И я никогда не раскаюсь.

– Это не для меня, – усмехаюсь я.

– А что тогда для тебя? Любишь находить впечатлительных девушек и делать с ними, что пожелаешь? – спрашивает она, пытаясь вызнать что-то еще.

Она хочет знать, была ли она единственной, с кем я позволил себе такое.

Наклоняясь ближе, я шепчу:

– Иден, если тебе интересно, как часто я это делаю, то ты будешь удивлена, узнав, что я всегда мог удержать себя от прикосновения к женщине, – мой голос становится мягче, когда я добавляю: – Можешь представить, как я поражен твоим вкусом, который еще чувствую на языке. Это удивило меня так же, как и тебя.