Катерина Ромм – По краю земли (страница 37)
– Травники не пожимают рук, – объяснил Айлек.
– У нас тоже, – ухмыльнулся Родевиш, растягивая «с» и пришёптывая «ж». – Видите ли, гер Айлек… обычно руку старейшины целуют.
Чинно взяв Айлека за локоть, старейшина ввёл его в ярко освещённую гостиную, где их уже поджидали гости. Изначально Айлек полагал, что встреча с Родевишем пройдёт наедине, но по ковровой дорожке и лакею у входа успел догадаться, что это не так. Ему стало интересно: это совпадение или Родевиш хотел похвалиться особенным гостем?
Они сделали круг по залу, лавируя между колонн и статуй в полный рост, минуя картины в золотых рамах и зеркала от пола до потолка. Старейшина без устали представлял Айлека всё новым лицам, и от самого Айлека пока что требовалось немного. Он был сдержан, молчалив и предельно вежлив с гостями – зато Родевиш вёл себя развязно, много шутил и избегал серьёзных разговоров. В конце зала они остановились перед хрупкой девушкой с каштановыми волосами, украшенными драгоценными камнями и перьями. Её платье единственное из всех надетых на сегодняшний приём открывало ноги: несмотря на длинный шлейф, спереди видны были колени. Это показалось Айлеку крайне неприличным.
– Последний писк в Ориентале, – пояснил Родевиш. – Нам здесь непросто уследить за модой, но, как видите… стараемся. Это моя юная жена Люшьель.
Хоть она и не была травницей, имя девушки больно кольнуло Айлека в самое сердце, напомнив о Марель.
– Герра. – Айлек поклонился ей в пояс, и Люшьель удивлённо захлопала ресницами, опуская протянутую для поцелуя руку.
Родевиш захохотал и, кажется, едва сдержался, чтобы не хлопнуть худощавого Айлека по плечу. Почётный визит посла явно доставлял старейшине ни с чем не сравнимое удовольствие.
η
День рождения Меркуруса в этот раз совпал с Днём зимнего солнцестояния, которое каждый год приходилось на разные даты. Праздновали его во Флоре и в Ориендейле по-своему: для флорийцев это было время тишины и самопознания, умиротворения, единения с Ангелом, а в ориендельских провинциях целую неделю продолжались безудержные народные гуляния.
Наряду с летним солнцестоянием, это был главный праздник в Ельне: город украшали лентами и фонариками, на площадях и перекрёстках собирали фанерные палатки, где продавали вяленое мясо, пряники и горячие напитки. И хотя Меркурус отметил про себя, насколько беднее и скромнее стали декорации с его последнего зимнего визита в Ельну, он всё равно был рад празднику. За суетой и всеобщим весельем проще было замять день рождения, отмечать который не хотелось совершенно.
Произошедшее в Набреге терзало и выворачивало наизнанку. Хуже того – не с кем было поделиться этой болью, и Меркурус пытался перебороть отвращение к самому себе в оглушающем одиночестве. Он хотел бы выплеснуть эмоции в искусство, но не получалось. Он разучился творить. Когда в мастерских ему давали пробные задания, всё, за что он ни брался, оборачивалось позором. Конечно, никто не спешил его нанимать. Один раз, правда, предложили место, но Меркурус окинул взглядом мастерскую, свою уродливую выкройку – и молча вышел.
Словно дикий зверь, он предпочитал зализывать раны в тёмных углах, в мрачной тишине. Как назло, с тишиной было туго: девчонка и её приятели зависли у дяди Эргарда, даже платили ему за постой и пока что не собирались никуда уходить, пережидая зиму. Меркурусу тошно было смотреть на воркующих Венду и Айлека, без единого пробного задания нашедших себе работу. Почему кому‐то удаётся всё, за что он ни возьмётся, а ты хоть лоб расшиби – толку не будет? Айлек в два счёта договорился с лекарем с соседней улицы и теперь регулярно смешивал для него какие‐то ценные травниковые мази. Венда по утрам переводила бумажки. Усидчивости ей не хватало, часто одни и те же переводы валялись на краю обеденного стола несколько дней. Откладывать всё на последний час, видимо, было для неё в порядке вещей. И всё‐таки она ухитрялась сдавать переводы в срок – если надо было, сидела над ними по ночам. Помимо работы, они умудрялись вести расследование о старейшине-проходимце. Венда и Фелтон стали одержимы идеей разоблачения. Айлек им поддакивал и выполнял любые просьбы – или всё‐таки требования?
Рядом с такой бешеной и совершенно чуждой ему активностью Меркурус чувствовал себя унылым бездельником. Чтобы проводить как можно меньше времени в доме дяди, он временно подвизался разносить почту. В конце концов, ему тоже нужны были деньги.
В День зимнего солнцестояния Меркурус, как всегда, забрал в бюро письма и посылки. Первым делом он проверил, есть ли почта на адрес дяди, – и аж вздрогнул от удовольствия, когда увидел конверт, подписанный знакомым почерком Камилы. «Для тебя, что ль? – спросил коллега, заметив столь редкую на лице Меркуруса улыбку. – Жалко, что из-за снегопада всё с недельным запозданием приходит». С запозданием… Что ж, значит, это не поздравления со вторым совершеннолетием. Тем лучше! Меркурус удивился сам себе, что так обрадовался письму, словно только его и ждал всё это время: Камила, в общем‐то, вовсе не обещала ему писать. Однако он скучал по ней, пусть и не отдавал себе в этом отчёта.
Не хотелось открывать письмо здесь, в стылом углу бюро у всех на виду. Спрятав письмо за пазуху, Меркурус принялся за работу. Лишь во второй половине дня он наконец освободился и отправился в дом дяди. Там было пусто – и куда они подевались, неужели снова ушли на разведку? Впрочем, Меркурус рад был оказаться дома в одиночестве. Он поставил чайник на огонь и, пока вода закипала, опустился в кресло и осторожно распечатал серый конверт.
Несколько секунд он смотрел на лист бумаги, словно оглушённый. Потом вернулся к началу письма и перечитал его ещё раз. Перевернул страницы, желая убедиться, что всё понял правильно. Вскочил на ноги и навернул круг по комнате.
В ушах стучала кровь, и ладони тряслись, как у матери после приступа. Меркурус не мог даже представить себе, что это будет
– Эмме! – он ворвался в комнату матери.
Седая женщина сидела в глубоком кресле-качалке, завернувшись в плед, и бездумно смотрела в стену, сжимая и разжимая в руках клубок шерсти. Клубок тихо шуршал – фуш-фуш-фуш, на стене тикали часы – цок-цок-цок, и сердце Меркуруса поймало этот размеренный ритм. Уже спокойнее, он снова позвал мать по имени и опустился перед ней на пол.
– Отец жив, Варнара всё наврала, – прошептал он, цепляясь за её колени. – Это значит, я не убил его. Ты слышишь?
Женщина шевелила губами, не глядя на него.
– Я не убийца, Эмме! Эмме! Мама…
Она не отзывалась, и Меркурус тяжело вздохнул. Конечно, он уже много лет ни на что не надеялся. Разве не потому он только ей одной рассказал о своём ужасном преступлении? Эмме вряд ли понимала значение этих слов.
– Теперь всё будет по-другому, – не дрогнув, сказал Меркурус. – Обещаю, я проживу жизнь так, чтобы ты мной гордилась.
Эмме качнулась в кресле и выронила клубок. С усилием опустив голову, она уставилась на свои осиротевшие руки – и сложила их домиком. Меркурус нагнулся, чтобы поднять шерсть.
– Спасибо, – произнесла Эмме почти беззвучно, одними губами, совсем как Камила.
Воздух вернулся в лёгкие, а вместе с ним – желание жить, созидать и творить. Меркурус устроился на широком подоконнике второго этажа, уткнувшись длинными ступнями в откос и положив плотный лист бумаги на книгу, а книгу на колени. Вдохновлённо прищурившись и склонив голову набок, он делал набросок горного пейзажа. Впервые за последние недели карандаш лежал в руке правильно и танцевал по бумаге, оставляя за собой сложный – но такой простой, такой естественный! – след.
Ребят он заметил ещё в самом начале улицы, когда снова выглянул в окно. Дядя шёл с ними, и все четверо были нагружены корзинами. Меркурус усмехнулся, отложил рисунок и карандаш и спустился в кухню, чтобы помочь.
– Да ты весь светишься, – подметил дядя при виде племянника. – Случилось чего или просто по случаю праздника?..
– Получил письмо от подруги, – признался Меркурус и, поймав взгляд Фелтона, добавил: – От Камилы.
– И чем же она тебя так порадовала?
Он не знал, что на это ответить. Всем! Всем порадовала, и ведь наверняка понимала, в каком состоянии он будет читать это письмо. Оно было длинное, на несколько страниц, но всё самое главное было сказано в самом начале, чтобы он мог сразу выдохнуть – и снова вдохнуть полной грудью.
– Мы для тебя тоже кой-чего приготовили, – заявил Фелтон. – То есть… ещё не приготовили, но скоро будет. Пирог!
Венда обречённо покачала головой.
– Что, не умеешь печь пироги, Ирма? – Меркурус не удержался от колкости.
За прошедшие недели они обнаружили, что сахарная принцесса ничего не умеет по дому. Хоть одевать её не приходилось, и то хорошо: раньше Меркурус полагал, что богатых леди собирают и причёсывают исключительно няньки.
– Можно я лучше буду разливать напитки? – предложила девчонка.
И она разливала: весь вечер тщательно следила, чтобы у всех были полные стаканы. Фелтон пил сладкий лимонад, Айлек и Венда сделали выбор в пользу ельнского ягодного пунша, а Меркурус и его дядя оба любили тёмное вязкое вино с юго-запада Флоры. Оно дорого стоило в сравнении с местными сортами, но ради второго совершеннолетия дядя не поскупился на две бутылки. Они выпили обе.