Катерина Райдер – Кровь и молоко (страница 12)
Где-то посреди ровного полотна небес вздрогнула и сорвалась звезда, словно символ падения и самой Амелии. Насмешница-судьба ехидно вздёрнула бровь, упиваясь собственным коварством, не заметив, что в этот скоротечный миг в глазах оставленной ею леди сверкнуло не отчаянье, а всепоглощающий гнев…
Глава 11
– Фостера ко мне, живо!
В «The Illustrated London News» вошел главный редактор – импозантный мужчина, возрастом около пятидесяти. Полноватый, но в меру, среднего роста, с проседью на висках и очень хитрым взглядом – сразу видно, цепкости и предприимчивости этому джентльмену не занимать! Мужчина был очень возбуждён и не менее озадачен. Мыслительный процесс отражался на его лице сотнями различных эмоций, от задумчивости, до почти детского восторга. Сбросив дорогое пальто на пол и вручив секретарю цилиндр, мужчина торопливо направился в свой кабинет. Юноша тут же подобрал одежду начальника, слегка отряхнул шерстяную ткань ладонью и поспешил следом.
Уже будучи на пороге, главный редактор обернулся и, строго посмотрев на секретаря, рассёк указательным пальцем воздух, спрашивая:
– Где Фостер?
– Я не знаю, сэр. Кажется, он ещё не приехал, – растерянно пожав плечами, отозвался молодой человек, прижимая к своей груди вещи редактора.
– Найти его, быстро! Дело безотлагательное!
– Что-то случилось? – взволнованно уточнил секретарь.
– О да, – довольно протянул редактор. – Мы готовим сенсацию, господа!
Расплывшись в одержимой улыбке, прикидывая в голове возможную прибыль от продажи следующего выпуска, редактор ещё раз громко назвал фамилию Джозефа и скрылся за дверью.
Фостер прибыл на работу чуть позднее положенного. Выглядел журналист паршиво. Последние дни он много пил, мало спал и совсем не писал. Все его мысли занимала Амелия. Мужчина не мог придумать, как помочь ей, а самое главное – как помочь самому себе, ведь мисс Говард отказывалась идти с ним на контакт. После их последнего разговора на квартире Фостер осмелился нанести Говардам личный визит. Джентльмен провёл в поместье почти два часа, но его любовница так и не вышла из своей спальни поприветствовать гостя, хотя бы из вежливости. Однако Джозеф успел отметить, что помимо Лиззи в доме появились новые-старые слуги, значительно оживился интерьер, да и в целом многое изменилось.
Стоило журналисту переступить порог редакции, как его тотчас перехватил секретарь, отправляя прямиком к начальнику. Не раздеваясь, Фостер вошел в кабинет и устало опустился на стул, не проявляя никакого интереса к работе.
– Бурная ночка? – шутливо отозвался редактор, достал из-под стола бутылку скотча и два стакана.
– Есть повод? – без энтузиазма спросил журналист, слегка нахмурившись от терзающего голову похмелья.
– О да, друг мой! Сюжет, с которым ты попадёшь на первую полосу, – редактор наполнил стаканы, предавая один из них Джозефу. Тот взял ёмкость в руки и, не дожидаясь тоста, в один глоток её осушил. Должно было стать легче, но не стало.
– Что за сюжет? – Фостер поставил стакан на стол. Редактор, не мешкая, вновь плеснул туда спиртного.
– Судья Байрон женится, – восторженно объявил мужчина.
Новость смогла заставить Джозефа собраться. Его взгляд изменился, отсутствующий ещё мгновенье назад, он вспыхнул заинтересованностью.
– Неужели? И при чём тут я?
В голове журналиста тотчас пришли в движение шестерёнки, вытаскивая поникший разум из болота отчаянья. Если Байрон собрался жениться, его грязное требование, выдвинутое Амелии в уплату долга, можно было использовать как рычаг давления. Заставить старого прелюбодея отказаться и от финансовых претензий, и от самой Говард, пригрозив открыть правду его избраннице. Идея показалась Джозефу гениальной, он даже довольно улыбнулся и потянулся к стакану, дабы выпить за неожиданно свалившуюся прямо в руки удачу. Но дальнейшие пояснения редактора разбили вдребезги не только надежду, но и сердце журналиста.
– Ты ведь весьма дружен с семейством Говардов, вхож в их дом, имеешь приятельские отношения с самой мисс Амелией, – попивая шотландский виски, спокойно рассуждал джентльмен, даже не догадываясь, как глубоко его собеседник увяз в своих привязанностях к старшей дочери бывшего работодателя. – Уверен, она пойдёт тебе навстречу, приоткрыв завесу тайны своих отношений. Ты, как друг семьи, сможешь получить эксклюзивный материал. Возможно, мы даже выпустим серию статей. Ещё бы, такое событие, один из самых влиятельных людей Лондона женится на главной мужененавистнице Англии. Просто потрясающе!
– Стой, Билл! – подавшись вперед, Фостер уставился на редактора невидящим взглядом. – Я никак не смекну, о чём ты толкуешь? Каким образом Говарды причастны к свадьбе судьи Байрона?
– Джозеф, ты внимательно меня слушал?! – мужчина совершенно искренне улыбнулся, подмечая на лице своего журналиста застывшее недоумение. – Байрон сделал предложение Амелии Говард, свадьба через три дня. Никто, кроме нашего издания, не в курсе и не приглашён. Не знаю, чем мы так приглянулись Его светлости, но он пожелал, чтобы именно наша газета осветила это радостное событие. В общем, займись этим. Меня интересуют все подробности, даже какие чулки будущая миссис Байрон наденет под подвенечное платье! Давай-давай, – редактор замахал руками, словно отгоняя голубей от кормушки. – Только сначала приведи себя в порядок, ей-богу. На сегодня можешь взять отгул и выспаться. Но завтра к вечеру я жду наброски.
Фостер по инерции кивнул и еле-еле смог подняться на ноги, чтобы не выдать своего потрясения. Казалось, все его конечности налились свинцом, а внутренние органы начали отказывать по одному. Ответив что-то невнятное, джентльмен вышел из кабинета и, игнорируя вопросы любопытных коллег, направился прочь. Он не видел перед собой ничего и никого, просто шёл вперёд без разбора, цели и смысла, пока ноги не привели его в самый развратный район Лондона – Ковент-Гарден. Там из первого же переулка выскочила размалёванная шлюха, миленькая, если смыть с лица кричащий грим, который девица усердно наносила, должно быть, целый час. Кружева на платье «бабочки» давно поблекли, местами оборки совсем обветшали, как, собственно, и честь сей особы. Она радушно улыбалась, но серо-зелёные глаза были мутными, то ли от алкоголя, то ли от опиума, но Фостеру было плевать. Единственное, что он запомнил, – причёску девицы – небрежно собранный кокон из начёсанных волос, украшенный потасканными перьями, бумажными цветами и искусственным жемчугом.
Подбородка журналиста коснулись тонкие пальчики в сетчатой перчатке, игриво очертив линию скул и поманив его за собой. Девка приторно улыбнулась, ухватив мужчину за ворот пальто, увлекая его в тень узкого переулка. Джозеф не сопротивлялся, послушно брёл за развратницей, пока шум центральной улицы не превратился в неразборчивое эхо. Складывалось ощущение, что мужчина совсем лишился воли или даже рассудка.
Шлюха настойчиво толкнула его к кирпичному зданию. Фостер лишь раз глянул на неё, иронично и горько усмехнувшись – совсем дитя, по виду ровесница Мэри, но смотрит как умудрённая опытом женщина.
– Сколько? – холодно спросил он осипшим голосом.
– Три шиллинга, сэр, и делайте со мной всё, что пожелаете, – девица шагнула к клиенту и начала торопливо расстёгивать его брюки. – С чего хотите начать? Могу приласкать ртом. Поверьте, я знаю в этом толк, училась у француженок…
Фостер схватил её за руки и отпихнул от себя, продолжив самостоятельно расправляться с пуговицами.
– Я дам тебе пять шиллингов, и до самого конца ты этот самый рот больше не откроешь! Поняла?
– Да, сэр, – кивнула девушка, изображая, что заперла губы на ключ, да выбросила тот за спину.
– Хорошо, развернись, – приказал журналист.
Как только шлюха встала спиной к мужчине, он прижал её к стене, принимаясь задирать пышную юбку. Постучав носком ботинка по левой пятке девицы, Фостер заставил её расставить ноги шире и отвести бёдра назад. Затем приспустил брюки и без промедления вошёл в податливое тело. Раздался протяжный вскрик. Джозеф тут же зажал девичий рот рукой, наклонился к уху и прошептал:
– Ни звука больше, или не получишь ни пени…
Проститутка безмолвно кивнула, а мужчина принялся спускать пар.
Он брал её грубо, без эмоций, с каждым разом проникая всё глубже, двигаясь резче, отчаяннее сжимая пальцами тонкую талию. Ему было чуждо и это женское тело, и её душа. Не возникало желания опробовать на ощупь упругую грудь. Не хотелось созерцать стройные бёдра, слышать сладкие стоны, чувствовать ласковые прикосновения. Его потребность заключалась в другом – мужчина жаждал вырвать из своей груди чувства, которые испытывал к Говард. Пытался, пусть временно, но заменить их чем-то другим. Похотью, страстью, гневом, не важно! Впрочем, ничего не помогало! Он погружался во влажное тело проститутки, но с каждым движением его разум всё отчётливее воспроизводил в памяти любимые черты, звонкий мелодичный смех, аромат цветочного масла, которое Амелия добавляла в воду, когда принимала ванну.
Джозеф ненавидел её, скучал по ней, скорбел и беззаветно любил… Поэтому чем дольше познавал уличную девку в подворотне, тем сильнее становилась его боль. И эта боль достигла своего апогея как раз в тот момент, когда мужчина кончил.